— А он что? Не взял.
— Нет. Сказал: «Садитесь, Георгий, мы поговорим».
— И ты сел.
— Сел. — Он помолчал. — Он спросил, где работаю, как дети. Я ему: «Это не важно, вы их не знаете». А он: «Валерия рассказывала на уроках про дочь и сына, как вы ездите в „Костко“ по средам, когда у вас нет командировок. Я знаю, какой йогурт вы покупаете».
У меня внутри всё сжалось.
— Я не помню, говорила ли что-то про йогурт, Гора.
— А он помнит.
— И какой?
— Сказал: «ревень и гранат».
Я отвернулась, смотрела в окно. Конечно. Тот урок с Жереми — йогурт выбрала, потому что вспомнила, как по-французски будет «гранат».
За окном проплыл торговый центр — жёлтые огни, мокрый асфальт, люди с зонтами. Монреаль. Проклятый город. Сплошные сложности здесь.
— И что дальше? — спросила я.
— Сказал, что у него сердце. Врачи не знают, сколько осталось.
Машина внезапно подскочила, дёрнулась вперёд, и я чуть не впечаталась лицом в спинку Ваниного кресла. Не впечаталась, ремень удержал, спасибо ему.
— Ваня! — сказали мы с Горой хором.
— Ямка, — буркнул Ваня. Голос у него был обиженный, как будто это мы во всём виноваты. — Откуда я знал, что она там.
— Ты за рулём, — сказал Гора спокойно. — Ты должен знать.
— Пап, ну ты чего? Я же ещё учусь.
Гора вздохнул, потом глянул на меня, обнял, притянул к себе.
— Маму не пугай, вон уже белая сидит.
А у меня в голове возникла какая-то муть. Одной рукой я вцепилась в сиденье, другая удерживала букет гвоздик, который явно не переживёт эту поездку.
Сколько осталось чего? Лет? Месяцев? Сердце колотилось уже где-то в горле. Я стала тереть сапоги один об один. Снег таял, вода капала с подошвы, оставляя грязные лужицы на коврике.
— Может, придумал, чтобы разжалобить? — спросила я, не узнавая собственного голоса.
Гора внимательно смотрел на дорогу.
— Не знаю. Я с людьми работаю лет двадцать уже. — Он повернулся ко мне. — Этот Ги не врал. Ну или врал очень хорошо.
Я тут же хотела сказать, что он ещё тот артист, что его хлебом не корми, дай сыграть роль, — но Гора меня опередил.
— Там лекарства на столе, Лер, штуки три разных. Я видел одно у бывшего начальника, тоже сердце. И провода у него были поверх рубашки. Я ещё спросил, что это такое, а он отвернулся и сказал — монитор, на месяц поставили. Такое не придумаешь.
— А ты?
— Что я?
— Ты что сказал?
— Сказал, что подумаю.
— Про что — подумаешь?
Гора посмотрел на меня спокойно.
— Про тебя. Он просил, чтобы ты пришла к нему, если захочешь, — повидаться, попрощаться. Сказал, что хотел попробовать наш знаменитый белорусский зефир, что завидует коллеге, ему повезло больше.
Я отвернулась к окну. Надо же, так соскучился по белорусскому зефиру, что перечислил эти грёбаные десять тысяч. Бывает же.
А в глазах отчего-то защипало. «Не плакать, Лера, не сейчас, нельзя».
Начала считать, сколько красных машин только что проехало. Оказалось — две. Монреаль не любит красного, это не Калгари.
А снег всё летел — белый, липкий. Покрывал всё вокруг этой пеленой, как саваном.
Потом повернулась.
— А деньги?
— Говорит, если не возьмём, пойдут на бобров.
— На кого?
— На бобров. Или енотов. На благотворительность, короче.
Я фыркнула. Бобры, а? Человек, у которого, возможно, отказывает сердце, хочет отдать деньги канадским бобрам или енотам. Это было так нелепо, что у меня снова защипало в глазах и на этот раз, кажется, что-то потекло. Я быстро отвернулась и вытерла всё. Нечего тут реветь, никто не умер.
— И что теперь? — спросила я. — Что, мне идти?
— Сходи, если хочешь. Я могу тебя отвезти, подожду на гостевой парковке. Минут пятнадцать хватит?
Я не ответила. Уткнулась в его плечо, в знакомый запах. Гора молча прижал меня к себе еще плотнее.
Честно — я не знала. В Дубае легко было злиться, убеждать себя, что Ги охотник, что десять тысяч — попытка купить внимание.
А тут — таблетки, провода эти, Гору ждал, зачем? Знал, что муж придёт и подготовился? Нацепил весь этот маскарад и выдал красивую легенду, чтобы запудрить мозги? И что в конце? Сказать «пока» и поесть зефир на прощание. Неужели из-за этого он всё затевал?
Как же всё странно. Разве мужчина-канадец, прагматик до мозга костей, в пятьдесят лет станет делать такое просто так? Да, в Канаде все помешаны на волонтёрстве, помощи животным, беженцам, но чтобы так?
Кажется, за семь лет я так и не поняла эту страну. И её жителей тоже.