«Политических много... тех, кто сидит за пустую бумажку или строчку, выдернутую из контекста. Много тех, кто поставлен наблюдать за такими заключёнными...» — вот, что рассказывал мне бомжара, если у меня получалось вывести его на разговор. В остальном, и без того тяжёлый его взгляд стал свинцовым, медленным, уставшим. Кажется, ему нужен хороший сон и освобождение от голосов, которые поселились в его голове и вырываются из грудной клетки... Особенно по ночам... Особенно в полной темноте... Особенно когда его сознание в полной отключке, и он общается с собой так, как разговаривал бы со мной или с механическим.
Самое страшное, когда он начинает смеяться. Посреди ночи, внезапно, без остановки, надрывно, истерически смеяться, до изнеможения, до хрипоты, до самой лютой одышки, которая только может случиться от смеха. Я боюсь, что от таких приступов его сердце остановится. От этого ночью страшнее вдвойне.
День двести девяносто седьмой.
Меня приковали к... какой-то странной стойке. Мне задают странные, но логичные вопросы. Меня пытаются проверить на мышление, и я не могу определиться с тем, как мне вести себя. Либо полностью соответствовать протоколу, который вшит в обеспечение моего скелета и притворяться дурачком, играть роль, либо быть собой... Либо просто быть собой... то есть, делать то, чего сами люди, в большинстве своём, делать не умеют.
Я пытаюсь понять, просчитать, предугадать то, чего хочет тот кожаный, что приходит и задает мне вопросы о том, где и как я получил это тело... почему на этом каркасе моя голова. Эти вопросы, в которых местами меняются слова, а смысл остается прежним. Он пытается поймать на вранье меня... человек пытается поставить в тупик машину, играя в игры разума. И кто из нас лишен рассудка? Кто из нас глуп? Или... или в этом есть какой-то сакральный смысл, согласно которому я сам сдам себя со своей гипер-человечностью... с приобретенной мной душой?!
Я чувствую то, что называется «паранойя». Мне кажется, что ради вселения этого чувства и повторяются допросы с периодичностью в несколько часов и с поддержанием моих батарей на минимальном уровне заряда. Мне кажется, что меня в любом случае заставят запутаться... Мне кажется, что я уже сдал себя, и это чувство давит... давит... давит так, что хочется заорать.
«Да! Меня убили на свалке! Мой друг оторвал голову и пёр с ней через... не знаю сколько... до города, где большой дядька, выкупивший это тело для забавы, присобачил мою голову к скелету и реактивировал меня из бесконечности!» — вот то, о чём я уже беззвучно кричу, слушаю эту речь и понимаю, что если это вырвется из меня, то отключения не избежать.
Теперь меня держат в темноте... Свет включается только тогда, когда заходит следователь. Он заходит, присаживается на стул, пододвигается к столу, аккуратно кладёт свою папку на деревянную поверхность, достаёт уже перепечатанные моими показаниями листы и начинает повторять мне мои слова, чтобы после, заново, задать те вопросы, которые он неоднократно задавал... Теперь я знаю, что такое день сурка, что такое рекурсия. Мне кажется, что мир превратился в череду самого себя и сузился до масштабов этого помещения. Мне кажется, что город Правосудия, в полном объёме, сконцентрирован именно тут, в этой комнате длительного заключения и интервального допроса. Мне кажется, что в этом и заключается неотвратимое правосудие.
День двести девяносто восьмой.
«Общение — вот то, что способно создавать и разрушать связи между людьми, что поднимает на самый верх социальным лифтом и что способно жёстким ударом ноги в спину скинуть на самое дно. Общение — это то, что позволяет мне выжить в этом страшном месте... Общение и рассудок, который подсказывает мне только правильные ответы... Пока что только правильные ответы», — вот, о чём думаю я, пока толкаю перед собой тележку, содержащую в себе продукты. Сегодня меня записали в грузчики. Вчера я был в охране. Что будет завтра — это большой вопрос, но я стараюсь не вступать в выяснения отношений. Держаться максимально отстранённо, при этом быть человеком как с другими сотрудниками, так и с заключёнными. Многие из них — обычные горожане, которые попали сюда из-за других горожан... Это в человеческой натуре — вытеснять неугодных, идти по головам в стремлении достичь своей цели... Механический был прав, говоря об этом.