«Нам нужен тюремщик... — говорит моя уверенность. — Этот человек в любом случае должен знать о том, где спрятан андроид, — я обдумываю эти слова и одобрительно киваю самому себе. — Вопрос в другом... как на него выйти?»
«Через отдел кадров? — мой рассудок подключается к обсуждению. — Я думаю, что просто так к нему не попасть и просто так его не застать на месте... Что же делать?»
«Мы уже несколько недель пытаемся выйти на кого-нибудь выше обычного менеджера, но такое ощущение, что Правда единственная, кто хоть как-то общается с людьми, стоящими чуть выше прислуги... Но и тут свои подводные камни... Я боюсь за неё», — думаю я.
«Я тоже думал о том, что ей пора прекратить рисовать на улицах. Пару раз за ней уже гонялись полицаи, и это не самое хорошее, что могло бы с нами случиться». В этот миг мобильный телефон издаёт жалостливый стон, тем самым втискиваясь в мой разговор с самим собой.
«Меня поймали. Везут в суд. Спасай» — прочёл я с экрана мобильного телефона. Внутри произошло возникновение мироздания. Даже дыхание спёрло, а освещение померкло. Вместе с этим я увидел, как наяву, увидел Правду, закованную в наручники. Бегом я дотолкал тележку до кухни. Оставил спецовку и также бегом покинул зону. Не доработав несколько часов, я ничего не получил за две смены, но мне было наплевать на это. Задыхаясь, я бежал к зданию суда. Сердце колотилось, как молот, что сминал кусок раскалённой стали моих чувств о наковальню. Мне было страшно за друзей. Я боялся, что не смогу помочь им... и боялся чувства вины, которое подняло свою голову и посмотрело прямиком в душу.
День двести девяносто девятый.
— За ведение незаконной коммерческой деятельности и неуплату налогов вы приговариваетесь к штрафу. — Здесь судья сделал длинную, многозначительную паузу, после чего обозначил баснословную сумму, настолько же огромную, насколько сказочным кретином тот был. — И двум месяцам исправительного заключения в колонии общего режима женского исправительного центра. — Мужчина так сильно задирал свою небольшую и совершенно лысую голову, что практически смотрел в высокий потолок здания суда.
— Но я же просто рисовала! И я сознательно не брала денег... То, что мне давали, было благодарностью! Чёрт! Неужели вы не слушали адвоката?! — Правда практически срывается на крик. Вены на её шее вздуваются и пульсируют. Кожа наливается красным, а глаза — слезами от несправедливости. Её адвокат молча сидит рядом, раскинувшись на своём стуле, и ногтем мизинца чистит под остальными ногтями. Ему нет дела до своей подопечной, потому что ему ни копейки не заплатят за это заседание... потому что приезжему не дают возможности самостоятельно нанять адвоката.
— За неуважение к суду, в поучение, срок вашего заключения увеличивается на семьсот двадцать часов. — Чтобы сказать это, судья встаёт со своего места, упирается руками о прекрасный, дубовый, резной стол и заваливается вперёд. Его небольшие острые глазки сужаются до размера еле видных щёлочек, которыми тот сверлит Правду.
«Всеки ему!»
«Давай! Влупи меж глаз!»
«А потом познакомь его голову с крышкой стола!»
Мой психоз настолько взбешён, что не может сдерживать своих чувств. Моя ярость сжимает кулак до боли, до крови, и это второй раз в жизни, когда я случайно, самостоятельно режу кожу ладони. Я изо всех сил сдерживаю балаган, который царит в моей голове, понимая, что если тот вырвется, плохо будет всем. Особенно Правде... особенно механическому... И я не могу позволить этому случиться... Я могу лишь способствовать тому, чтобы наша чаша вновь перевесила, и мы продолжили наш путь.
Правда смотрит на меня и в этом взгляде я читаю «Прости... спаси». И я бы махнул ей рукой, но страх остановил меня. Я внезапно понял, что лучше не высовываться вовсе. Я внезапно ощутил, что меня могут закрыть как подельника, объединив нас в преступную группу и увеличив наказание моей спутницы за то, что она покрывала меня. И неважно, в чём... причина сама нашлась бы.
—... — Я сижу на ступеньках огромного здания суда и потихоньку ругаюсь отборнейшим матом, обругивая несправедливую систему справедливости города Правосудия, в котором Правда оказалась за решеткой... В котором мой молчаливый друг канул без вести.
День трехсотый.
Я проследовал на работу вне смены. Кое-как, с большим трудом. Дёргая тонкие, хрупкие ниточки знакомств, я смог найти Правду. Она была испугана и не понимала... она ничего не понимала и была готова проклинать систему и устои города Правосудия, в котором правосудие однобоко. Я пообещал ей, что всё будет нормально... что я приложу к этому все усилия! После время нашего свидания подошло к окончанию, и я был вынужден вернуться в конуру на троих, где остался только я, сам-на-сам.