«Опаздывает».
«Как всегда приходится ждать».
«Да, но, возможно, это единственный способ вытащить и Правду, и механического из тех проблем, в которых погрязла наша небольшая компания».
Мой психоз борется сам с собой сочетая в себе недовольство и надежду, которой до этого момента не было. Мой психоз тоже хочет верить, что мы не сбежим, а гордо покинем это место... так же, как это было с городом Казино. Я тоже хочу верить в это.
«Купи себе куртку! — кричит мой рассудок, который уже посчитал йоты и прикинул примерную стоимость какой-нибудь пуховой фуфайки. — Иначе ты окоченеешь и останешься здесь! — в голосе рассудка издёвка. — Подумай... ты действительно хочешь остаться здесь? Это то место, куда ты хотел прийти?» — рассудок знает, как заставить, принудить к принятию важного решения.
«Сегодня уже слишком поздно, — зубы выбивают строевой марш, кости, как ксилофон, переливают множеством волшебных звуков лаборатории кудесника. — Завтра после смены зайду в магазин спецодежды и возьму себе что-нибудь... — согласно киваю самому себе и тут же вспоминаю о Правде. — Завтра надо встретиться и узнать... надеюсь ей выдадут тёплую куртку...»
«Сколько можно ждать?!» — от лютого мороза и двадцатиминутного сверхурочного ожидания проснулась моя ярость. Она согревает меня изнутри, заставляет дёргаться. Она водит меня за ручку по кругу, ругается моими губами и думает... думает над тем, как сделать жизнь опаздывающего чуть более экстремальной и короткой.
— Эй! Бомжара! — Слышу голос из-за спины, резко оборачиваюсь, но никого не замечаю в островках света. — Бомжара, чё ты на ступень выперся, кретин?!... И да, сюда иди! — Голос свежий, озорной, а обладатель явно молод, юн и беспечен. — Да господи! Спустись вниз! Не пали контору! Про комендантский час забыл, да?! — Последние слова приводят меня в чувства.
«Не хватало мне присесть за нарушения предписания для жителей города Отсутствующей свободы слова и тотальной цензуры», — думаю я, поспешно делая шаг вниз и во тьму между островками фонарного света.
День триста третий.
Холод. Ветер. Яркие фонари. Длинные пустынные проспекты, по которым с периодичность в пятнадцать-двадцать минут циркулируют нарядные служители не правового правосудия. Она ведёт меня, как тень во тьме. Она поворачивается, пристально изучает меня своими маленьким глазками, отворачивается и продолжает следовать за ночью, практически сливаясь с ней, практически воплощая собой ночь.
На ней длинный чёрный плащ до самых пят. Она на высоком каблуке с металлической набойкой, что как сонар в бездвижном космосе десяти тысячи лье под водой. Она курит одну за другой и показывает мне навязчивую алую точку огонька, и я вспоминаю о Гале, что пела блюз в своём баре «Сигарет-ка» в городе Женщин... Я не узнаю ту, что передо мной.
Мне холодно. Ветер проходит сквозь меня, но выхода нет, и я должен следовать... хотя бы потому что, мне интересно... хотя бы потому, что она вернула мне мою монету, помножив её номинал минимум в два раза. Эта девушка, я никогда бы не подумал о том, что она так преобразуется за столь непродолжительный временной интервал, и сейчас я смотрю на неё снизу вверх, а не сверху вниз.
— Шевели своими культями быстрее, бомж. — Даже голос её преобразовался и звучит... уверенно, тихо, низко и приятно... так, словно передо мной то, во что превратился гадкий утёнок после того, как вырвался из добровольного заточения в норе.
— Куда ты ведёшь меня? — спрашиваю я, стараясь сдержать то количество чувств, которое переполняет меня так же сильно, как взболтанную бутылку игристого переполняет газ. Такое чувство, будто бы она долгое время обманывала, претворяясь не тем, кем она является на самом деле, но, при этом, я безгранично рад такому обману.
— Следуй молча. Иначе я потеряюсь от тебя в лабиринте и будешь расхлёбывать все самостоятельно. — В голосе крайняя степень раздражения. — Так что можешь считать, что после этого мы квиты. — В голосе смесь из полного отсутствия желания помочь, благодарности и презрения. Дальше мы идём пешком и я думаю лишь о холоде, который начал сводить меня с ума, который заставил меня перестать чувствовать пальцы на руках и ногах, который трясёт меня подобно тому, как ребёнок трясет тряпичную куколку.
День триста четвертый.
— На, выпей, — она протягивает мне кружку чего-то горячего. Примерно двадцать минут назад мы вошли в небольшую квартирку где-то на самом отшибе города, прямо на самой границе с зоной. Кажется, в таких местах живут только самые отчаянные люди, которым больше нечего терять.
Делаю глоток и чувствую, как тепло стекает сначала по пищеводу вниз, а затем растекается по каждой промерзшей жилочке моего измученного холодом и долгой дорогой тела. Делаю ещё один глоток и теперь чувствую странный, не самый привлекательный привкус того пойла, которое мне вручила девушка. Делаю третий глоток, чтобы продолжить оттаивание тонких корочек льда и инея внутри меня и чтобы понять, что же находится внутри большой кружки.