Он косится на разобранный пистолет. Несколько раз прокурор предпринимал попытки выхватить или выбить его из рук, но сейчас оружие стало бесполезным, как диплом о высшем образовании, и это не дает мужчине на стуле покоя. Прокурор нервно покусывает губы и ждёт того, что будет дальше
— Если хочешь идти, иди, — произношу я. — Если хочешь помочь, помогай. — Мой голос трещит как будто на слабых радиоволнах. — Но если ты решишь кинуть или схитрить, поверь мне, я найду способ... — отворачиваюсь к стене, прерывая зрительный контакт с прокурором, —... я найду в себе силы, чтобы прийти и стать последним, что увидишь не только ты, но и многие другие, и ты понимаешь это… просто посмотри на меня… — Возвращаюсь, чтобы посмотреть в его глаза, и тут же приближаюсь так, чтобы шептать ему: — Выбирай! — Я практически навис над его ухом. Практически дышу в его ушную раковину и чувствую, как этого презренного пробивает дрожь. Мне кажется, впервые в жизни тот чувствует страх… И я понимаю, что стану единственным из тех, кого он по-настоящему будет бояться до конца своей жизни… И это невероятно приятное осознание для такого ничтожества, как я.
День триста шестнадцатый.
— Что ты хочешь от меня? — спросил мужчина, неспособный посмотреть мне в глаза из-за страха, что сковал его по рукам и ногам не хуже бичевки, не хуже прочного пластикового хомутика, которым фиксируют запястья и лодыжки костью к кости. Мужчина, как подбитая псина, смотрит снизу вверх, по касательной, в направлении, но мимо меня, скалится и скулит, осознавая свою беспомощность перед тем, кто сильнее, жёстче, опаснее и не свернёт со своего пути, несмотря ни на что.
— Мне нужны мои друзья, — улыбнувшись, отвечаю я и, честное слово, не знаю, откуда это во мне, но я сам физически ощущаю силу этой простой улыбки. Чувствую, как вены вздымаются под кожей на лбу, рассекая его от переносицы до надбровной дуги одной общей жирной линией и от бровей разбиваясь руслами двух скоротечных рек, то, как пульсируют молнии над мягкими кратерами висков. Я чувствую то, как сокращены мышцы вокруг и под глазами, как напряжены скулы и выпирают из-под кожи. Я ощущаю давление своего взгляда, который бьёт моего собеседника в лицо, прямо в тонкий уродливый нос, рассекая его в розово-алую юшку из соплей, слёз и слюны.
«С тобой или без тебя. Рано или поздно. Я пройду по любой дороге, чтобы вызволить их. В твоих руках две истории и в твоих силах выбрать путь, по которому двинется множество жизней. Ты можешь выбрать одну, синюю линию, и тогда мы уйдём и никогда не вернёмся. Исчезнем, словно нас вовсе никогда и не было. Вторая, красного цвета, откроет целый мир, полный боли и страдания, полный отчаяния и страха, полный ожидания возмездия и, поверь, ты будешь видеть меня в своём отражении так, будто бы я всё время стою за тобой и будешь слышать мой голос так, словно я шепчу тебе «доброе утро», чтобы ты вскочил в холодном поту, упал на колени и начал молиться об упокоении своей души» — моя решимость, моя ярость, мой рассудок объединились в одно, чтобы каждым словом играть на тонких паутинках сознания мерзкого человечка, не вынесшего тяжести собственного эго и своей собственной значимости перед тем, в чьих руках свобода, а в словах — истина из-под живого сердца.
— Выбор за тобой, — произношу я. — Ты можешь помочь нам... — одним красивым жестом открытой руки я указываю на Гарпократу и себя — ... или ты можешь испортить свою жизнь и множество чужих. — Приближаюсь к его лицу настолько близко, что практически упираюсь свои лбом в его лоб, чувствую страх и рассматриваю небольшие капельки холодного пота. — Выбирай... — выдыхаю я.
День триста семнадцатый.
Мы выходим из здания. Я. Гарпократа. Прокурор. Мы идём по направлению к ратуше. Срывается мелкий, мерзкий снежок. Ветер сильный, уничтожающий кожу. Холодно. Мужчина обгоняет нас на несколько шагов, чтобы вести вслед за собой. Гарпократа напугана. Она этого не скрывает. Она не верит тому, что случилось, хоть и видела, слышала каждый звук своими ушами. Она не понимает того, как такое возможно. Она, уроженка города Тишины, где взаимодействие между людьми сведено к минимуму и не может знать того, каким образом построена психика у психов... а вот прокурор, он прекрасно знает. Он это видит и ощущает чутьём и профессиональным, и шестым, и, в моём случае, кожей, что поднялась шубой и не опускает до сих пор из-за предчувствия опасности... Именно поэтому он не пытается сбежать. Мужчина прекрасно видит нашу разницу, касающуюся роста и мускулатуры. Он понимает, что я смогу его догнать, и наш пакт о ненападении будет разорван в клочья, как и его тело.
«Молодец».
«Хорошая работа!»