Рвотный позыв — вот, что я ощущаю. Я хочу блевать от одного вида этого хряка, что окружил себя прекрасным, красивым. Его называют «мэр города Правосудия», хотя, на самом деле, он просто мусор. Шестерёнка. Кусок дерьма. Третий в списке из четырёх, и к нему меня привёл последний. Последний боится меня, чувствуя опасность.
— Что здесь происходит? — тяжёлый, гулкий, удивлённый голос мрази из-за стола поглощается мягкой поверхностью деревянной обшивки. — Кого ты привёл?! Кто это и почему без предупреждения? — Мужчина медленно, с трудом, помогая себе руками, отталкивая своё огромное тело от стола, поднимается на ноги. Его дыхание тут же сбивается и раздаётся свист от его мерзкого, резкого, быстрого дыхания.
Я подхожу к столу, за который держится мэр. Я смотрю в его слишком большие для такого круглого лица глазки. Смотрю на плотные усы, в которых застряли крошки с обеда. Смотрю на слегка распущенный галстук вокруг шеи, которую ни за что не обхватить и четырьмя ладонями. Наблюдаю за тем, как мужчина с омерзением смотрит на меня, и это вызывает улыбку. Я чувствую страх прокурора, который стоит позади и молча наблюдает и ждёт того, что будет дальше. Я ощущаю то, как замерло дыхание Гарпократы.
«Начинаем, — произносит рассудок, и мы преодолеваем второй рубеж невозвратности. — Механический... Правда... мы идём», — звучит в моей голове так чётко, так ярко, так приятно, что я понимаю, что это путешествие — лучшее, что есть в моей жизни.
День триста двадцатый.
Дерзость, резкость, сила, ненависть — вот то, чем я руководствуюсь сейчас, вот то, что позволяет мне двигаться вперёд в этот час, вот то, что переполняет меня задором и заставляет дышать глубоко, с удовольствием. В своей ладони я сжимаю невероятно приятный, невероятно мягкий шёлк. Галстук Гегемона намотан на мой кулак. Сам Гегемон в низком поклоне, повиснув на своём необъятном брюхе, в невесомости над своим столом. Закруглённый, но при этом парадоксально остренький край его пера для подписей из дорогого металла впивается в свисающую сиську, глубоко погружаясь в жир, заполнивший кожу.
— Послушай сюда, гнида, — это не мой голос, — мне нужна информация, и я её получу любым методом, любым способом, даже если мне придётся раскидать твои производные по твоему прекрасному кабинету. — Это голос моей решимости, вобравшей в себя всю мою ненависть по отношению к городу Тишины, самому себе и городу Правосудия, впитавшему всю мою усталость. — Так что выбор за тобой. Сделать все быстро и просто или немного повозиться, — подтягиваю мужчину чуть на себя. Его тело полностью переваливается на мыловарный компонент, его ножки отрываются от пола, перо скрывается под облачным телом. —Что скажешь?! — Смотрю в большие, ничего не понимающие глазки. Ещё через секунду, словно придя в себя, мужчина отталкивается обеими руками от стола. Внезапно, очень резко, внезапно, очень сильно... меня тянет вслед за мэром города Правосудия. Громкий удар сообщает о том, что его лакированные туфли коснулись пола. Я, успев ухватиться за край стола, стою, чуть согнувшись, и в вытянутой, совершенно тощей руке, продолжаю держать галстук. Смотрю на перо, которое торчит из плоти и вокруг которого белая рубашка наполняется жизнью.
Гегемон спокойно, молча поднимает свою раздутую руку и одним резким движением высвобождает дорогой металл из своей сиськи, после чего громко прибивает к столу, за которым и развиваются события. Его вторая рука поднимается и падает на мою, что держит его за красивую офисную удавку. В моём воображении мелькают принципы действия прессовочного станка и аппарата для гибки арматуры. Дергаю руку на себя, но мужчина слишком плотно зафиксировался на своём месте. Слышу хихиканье прокурора. То, что начиналось безупречно, стало развиваться по самому худшему из сценариев.
— Да что, ты, псина, себе позволяешь?! — Голос Гегемона мерзкий, гулкий, громкий, впивается в моё мироощущение. — Я тебя сам сейчас или задушу, или переломаю, чтобы в науку другим ублюдкам было! — Он выкручивает мою руку, даже несмотря на галстук, сжимающийся на его шее. Я чувствую боль и как кость натягивается, закручиваясь в спираль.
День триста двадцать первый.
Чувство невесомости под мерзкий смех прокурора, под крик Гарпократы, под собственное непонимание не способно даровать уверенность. Жёсткий удар спиной и головой о полки стеллажа, разбитое стекло, осыпавшееся на меня снегом, и щелчок позвоночника готовы приковать меня к полу. Привкус стали, тяжёлое, практически отсутствующее дыхание, небольшие кружки сознания, окружённые тьмой, и вертолёт заставляют оставаться на медвежьей шкуре, откашливаясь, отплёвываясь, слушая мерзкий голос прокурора, который уже держит мою спутницу из города Тишины, и тяжёлые, медленные, приближающиеся шаги мэра.