— Ты не посмеешь… — Хрип и скрежет. — Жди… Я еду уничтожить тебя…
— Никакого оружия. Никаких свидетелей. Только вы вдвоём и та компания ваших подопечных, что собралась около меня, — отвечаю я. — И, поверь, у меня есть замечательный аргумент, который должен сдержать вас двоих от неоправданных действий, — говорю я и кладу трубку. Гарпократа смотрит на меня с уважением. Гегемон и прокурор — с издёвкой, как на психа, что подписал себе смертный приговор. С негой о том, как меня уничтожат.
— Девочка… тебе нужно уйти отсюда. Я не знаю о том, что будет дальше, но… — Я пытался сформулировать свою мысль, которая никак не хотела формулироваться.
— Заткнись ты уже, — сказала моя напарница из города Тишины. — Мы вдвоём по самые уши в этом болоте из дерьма. Отсюда уже не выбраться, и если тонуть, то вместе, одновременно, а не по частям, — сказала она. Я понял, что не смогу её переубедить, и понял то, насколько благодарен ей. Мои сильные слабости в один голос закричали: «Красотка!».
День триста двадцать девятый.
Не могу понять, не могу уловить тот момент, когда я стал наркоманом. Я упустил тот судьбоносный миг так, будто бы он песчинка времени, что быстро ускользнула сквозь пальцы. Не могу вспомнить ту самую секунду, когда впервые получил зависимость от адреналина, что вырабатывается моим организмом в моменты стресса, страха, отчаяния. Внезапно я понял, что всё самое внезапное, мерзкое, жесткое, плохое, что случается со мной — и есть мой наркотик... Что я самостоятельно ищу способ усложнить своё существование.
Стук в дверь Гегемонова офиса раздался спустя сорок минут после телефонного разговора с судьей. Хозяин офиса поинтересовался о том, кто пришёл, и получил ответ в стиле: «Если дверь немедленно не откроется, она будет встречена находящимися внутри личностями, что будут вынуждены её ловить из-за ускорения, приобретённого с помощью взрывчатки C-4». Конечно, сказанное было ёмким, хлёстким и не столько красноречивым.
Открывать дверь пошёл прокурор. Я внимательно следил за Гегемоном, чей шок по отношению к явившимся выглядел слишком наигранно. Гарпократа стояла за крышкой перевёрнутого на бок стола. Это было импровизированным убежищем для нас обоих. Я боялся возможной перестрелки. Я был уверен, что близнецы придут не одни. По этой причине все окна были зашторены. Я даже сказал мэру большое спасибо за его изысканный вкус, который сыграл нам на руку, потому что шторы были сшиты из очень толстой, чёрной ткани, которая вообще не пропускала свет. Нам даже пришлось прибегнуть к нескольким люстрам, потому что сомкнувшиеся края материи погрузили нас в непроглядную ночь.
В кабинет мэра вошли двое, с первого взгляда идентичные на все сто процентов, неразличимые. Второй же взгляд на мужчин давал понять, что это два совершенно разных человека, с разными историями и характерами и одной, помимо внешности, общей чертой — жесткостью, которой можно гнуть сталь человеческих стержней. Они вошли, и одним лишь своим присутствием загнали мэра и прокурора в дальний угол. Сейчас они напоминали двух шавок, увидевших раскачанных питбулей.
Я вышел к ним навстречу. Встал напротив и увидел эту самодовольную рожу, которая зачитала: «За неуважение к суду, в поучение, срок вашего заключения увеличивается на семьсот двадцать часов». С трудом удержав свой кулак у бедра, я начал говорить.
— Мы владеем большим пластом информации о вас и ваших делах, — сказал я. — Все выгружено в сеть, в специальную программу, которая требует аутентификацию каждые полчаса. Если пропустить хотя бы одну такую, большим количеством писем будет разослана вся документальная информация. Думаю, после такого, вас линчуют. — Говорил не я, моя решимость. — Либо мы будем общаться обстоятельно… либо… — я достал из кармана джинсов пистолет, — либо будем пользоваться аргументом «Никто не выйдет отсюда живым»,— сказал я и поднял дуло, направив его на судью. Таким образом, я сам нарушил требования нашей встречи и почувствовал себя биологическим мусором.
День триста тридцатый.
Я схожу с ума. Меня сводят с ума однотипные вопросы. Я чувствую то, как ячейки памяти заполняются и... мне необходимо упорядочивание массива всех данных... создание новых связей... подсчёт всех ячеек памяти и выстраивание в новом, правильном порядке. Мне это необходимо, но я не могу себе этого позволить, потому что этот человек не даёт мне необходимого времени. Он знает о всех функциях и алгоритмах моего мозга. Он ловко пользуется понятием «тест Тьюринга» и, как мне кажется, даже живёт согласно этому понятию, погружённый в собственную паранойю и ищущий машины среди людей... или людей среди машин... К сожалению, этого я тоже никак не могу понять.