Он вновь заходит в комнату мучительного допроса, включает свет, позволяя мне в очередной раз рассмотреть мои же внутренности, разнесённые по столам и стульям. Я наблюдаю своё великолепие, я вижу свои недостатки, я запоминаю принцип работы каждого узла и внезапно осознаю: ведь он мог сделать это... ведь он мог разобрать меня для более детального изучения моих ответов на вопросы. Он может смотреть на давление, скорость срабатывания клапанов и мембран... Что если вопросы — лишь прикрытие, которым пользуется мой мучитель, и его истинная цель никак не связана со словами, которые покидают мою грудную клетку?!
Я познаю очередную грань человеческого страха. Ту, которая заставляет строить теории, углубляться в их изучение и, деталь за деталью, всё больше верить в собственный бред. Странно, дико... так... по-человечески... и от этого страшнее вдвойне.
Иногда... всё чаще... я жалею о том, что обрёл душу и стал владельцем неприкованного к алгоритму сознания, потому что всё приобрело подтекст, обусловленный сложностями выборов. Раньше, когда я был андроидом, все было проще: меня спросили, я ответил. Если ответа не было в моей системе, я его искал и выдавал самый правильный, согласно сравнению между множеством найденных. А теперь я всегда ищу ответ! Даже в момент, когда произношу его, я сомневаюсь в правильности и продолжаю поиск наиболее удачного варианта, которого может и не быть вовсе... И, внезапно, я начал думать о том, что следователь это видит и пользуется этим.
Кажется, с этого момента я могу запутаться в своих показаниях... Спасибо тебе, моя приобретённая, человеческая паранойя. Спасибо тебе, Мамона, за твой замечательный подарок, который уничтожает меня изнутри!
День триста тридцать первый.
Меня сводят с ума мои совершенно белые волосы. Я пугаюсь каждый раз, когда мой облик попадает на отражающую поверхность. Там, в отражении, человек, отличающийся от того, кем я себя запомнила. Там исхудавшая девушка с острыми скулами и выпирающими из-под балахонистой робы ключицами. Седые волосы довершают концепт-арт под названием «внезапный декаданс одной персоны».
Мои руки постоянно трясут невидимый шейкер. Пальцы, которые уверенно скакали по офисной клавиатуре и удерживали кисти для рисования, словно стали длиннее, жилистее, покрылись паутиной сосудов и обрели такой цвет, в котором вообще нет жизни. Моё хобби... теперь у меня нет хобби...
Стройка медленно продолжается. Самых слабых уносят отсюда на носилках, самых слабых среди самых сильных уносят в мешках. Мы, то есть, тe, кто застрял между этими двумя когортами, объединены одним обще-персональным желанием — выжить и забыть этот кошмар. А пока мы кладём кирпич, мешаем цемент и укладываем красный за красным, под снегом и ветром, в глухом поле, под надзором конвоя, которому насрать на наши жизни, они отсиживаются в комфортабельном контейнере и лениво выползают в двух случаях: когда у нас больше нет сил работать и им необходимо пинками и затрещинами простимулировать нас к действию; когда среди сильных разгорается кровавая баня и нужно отобрать у стаи свежий, кровоточащий кусок мяса, чтобы запихнуть его в чёрный целлофановый пакет. Иногда мне кажется, что все мы покинем это место в тонком пластике… всё чаще так кажется.
Бомжара… ты так давно не появлялся… просто, прошу, не говори мне, что ты сбежал отсюда, оставив нас на произвол судьбы… Понимаю, что мне осталось не так долго находиться за решёткой, но я понимаю кое-что ещё… Меня никто не освободит из этого плена и найдется тот, кто поспособствует увеличению моего срока, и так будет до того момента, пока этот сраный дом не станет чесать небеса своим шпилем! И так будет до того момента, пока несколько подобных домов не станут пронзать небеса своими крышами…
Баланда… холодная, липкая, цвета чернозёма никак не хочет опускаться вниз по пищеводу и то и дело норовит вернуться обратно на бумажную тарелку передо мной. Единственное, что спасает положение, — чуть тёплый, водянистый чай, в котором практически нет чая, много соды и цвет напоминает колготки в двадцать, может быть тридцать, ден. Этот чай — единственное, что согревает меня в последнее время… этот чай, как бы прискорбно это ни было, в последнее время — самое светлое в моей жизни, и от этого внутри так паршиво!
День триста тридцать второй.
— Ты надеешься напугать нас этим? — Судья смотрит на меня с волчьим оскалом, исподлобья, не сводя своих внимательных глаз. Тюремщик стоит чуть в стороне и улыбается. Его руки сложены замком на груди, а в позе чувствуется фундаментальность, твёрдость, непоколебимость, которую мне предстоит сломать... которую, может быть, получится сломать и в очередной раз склонить чашу весов на свою сторону.