— Фу... — начинает ругаться тюремщик. — Ублюдок! — Он забывает о девушке и делает два шага в нашу с его братом-близнецом сторону.
— Стоп! — прикладываю дуло пистолета к виску судьи. — Ещё один шаг — и... — Свободной рукой изображаю фонтан из жира и воды, после чего собираю всю кровь во рту и сплёвываю её на ботинок судьи. Его лицо становится белым и покрывается налётом белых капелек.
День триста тридцать четвертый.
— И что дальше? — голос тюремщика, глухой, посаженный, тяжёлый, голодной крысой под колпаком вгрызается в мягкое тело реальности. — Если ты нажмёшь, считай, подпишешь себе смертный, — сказал мужчина. — Я обеспечу тебе это, обещаю! — Он скрипит мелкими зубами.
— Ты думаешь, что напугал меня? — спрашиваю я, отворачиваясь от судьи. — Ты думаешь, что твой скулёж способен напугать кого-то?... не считая этих презренных псов?! — указываю на прокурора и Гегемона. — Ты слишком привык, разжирел в своём статусе и потерял хватку! Ты был вожаком стаи! Был... но посмотри на себя, кем... ты... стал? — Размахиваю пистолетом, как муляжом, как мажорик дорогой игрушкой. — Ответь мне на этот вопрос! — нервозно, резко прорычал я, приблизившись к нему почти вплотную. — ОТВЕТЬ! — кричу ему в лицо, брызгая алой жидкостью из разбитого рта. Ощущая то, как она, сочась из раны на щеке, уже пропитала воротник моей одежды и спускается все ниже и ниже.
— Нет... — Его голос не дрогнул, и мне это понравилось. Мне и моему психозу, который наблюдал из моих глазниц за нахлынувшим безумием и тоже наслаждался той мерзостью, которая изливалась из меня нескончаемым потоком слов, которая преобразовывалась в своеобразные, угловатые, немного театральные движения. Ответ тюремщика заставил меня испытать уважение к нему.
— Отлично! — выдохнул я и широко улыбнулся. — Великолепно! — Тычу в него дулом пистолета. — В таком случае, ты и смерти не боишься, наверное?! — Я громко смеюсь, обдумывая реализацию своего плана. — Не боишься, ведь так?! — Обхватываю отбитой рукой затылок тюремщика и подтягиваю к себе, лбы соприкасаются. — Дювай!... дювай-дювай-дювай! Скажи мне, боишься ты или нет?! — Меня разрывает от наслаждения своим безумием.
— Ты же сам прекрасно знаешь ответ на свой вопрос, — холодно отвечает тюремщик. Такое ощущение, что он знает про мой план. Как будто бы он читает мои действия наперед, но я знаю о том, что это не так.
— Отлично! — облизываюсь, сплёвываю кровь на красивый ковёр, совершая акт вандализма и превращая произведение человеческого труда в грязную тряпку. — Превосходно! Просто замечательно! В таком случае, что ты скажешь, если я сделаю вот так?! — Хватаю его за шкирку и тащу в сторону его оцепеневшего от крови близнеца. — Гарпократа, иди сюда, девочка! — кричу ей, и она, словно загипнотизированная, встаёт со своего места и быстро подходит. — Возьми пистолет! — вручаю ей огнестрел и выстраиваю цепочку следующим образом: судья смотрит в стену, к нему, затылок в затылок, ставлю его брата и сам становлюсь лоб в лоб с тюремщиком. — Приставь мне дуло к моему затылку, — хихикаю. Через несколько секунд холодный кружочек дула касается моей лысой головы.
— Ну, давай... девочка... нажимай курок, — смотрю в глаза тюремщика. Он непоколебим. Он смотрит в мои глаза. Напряжён, натянут как струна.
— Она не сможет, — произносит он, и тут я понимаю, что чувствую то, как дрожит судья, уверенность которого рухнула, как тело в петле.
День триста тридцать пятый.
— Жми на сраный курок! — ласковым рыком выходят слова вместе с отработанными отходами, что раньше назывались «воздух». — Давай, милая! Покончи со всем! — Я смеюсь. Идиотизм ситуации зашкаливает, но меня уже понесло и я не могу остановиться.
— Но как же механический и Правда?! — спрашивает Гарпократа. — Ты же хотел всех спасти! — Она в шоке, её палец сам начинает надавливать на курок, неосознанно.
— Их уже не спасти... меня тоже не спасти! — Я улыбаюсь в лицо тюремщика, которого начинает пробивать дрожь. Он заражается страхом от близнеца, страдающего от гемофобии. Мне... нам это лишь на руку! Все мои сильные слабости, мой психоз, я готовы поставить красивый и уместный в этой истории знак препинания.