День триста тридцать седьмой.
Громкий крик, паразитом выгрызаемое в «сейчас», набивая своё ненасытное естество. Голоса тюремщика и Гарпократы резонируют на одной ноте в разных октавах. Мой смех дополняет эту картину. Всхлипывания судьи звучат часто, резко, навязчиво. Гегемон и прокурор задержали дыхание и не могут ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я чувствую этот момент, как самый прекрасный во всём мире. Никогда раньше я не ощущал такой лёгкости, невесомости. Что-то подобное было лишь единожды и тогда я летел лицом навстречу смеси битумов и был готов принять удар от асфальта... Тогда меня выкинул флорист из своей цветочной лавки... Тогда я решился заговорить с той девушкой из сети... Тогда мой крохотный мир холодных, пустых, бетонных стен подвергся личноститрясению и я впервые перестал быть... превратившись в кого-то, похожего на себя, но совершенно другого человека.
— Я не могу! Больше не могу так! — Сквозь надломанные нервы и плач кричит моя союзница. Её рука поднята в потолок. Над ней, в горизонтальной стене над головой, три дыры и осыпающийся мелкий дождь из пыли и штукатурки. Палец девушки до сих пор давит-давит-давит крючок, принуждая его клацать-клацать-клацать, раз за разом, раз за разом.
— Давай... давай договоримся?! Давай нормально поговорим?! Давай, а? — причитает сломленный тюремщик, в то время как моё нутро рассекается на части, требуя продолжения бесшабашного балагана под встревоженные удары в двери и громкие голоса с той стороны.
— Не входить! Все в порядке. Не обращайте внимания! — кричит Гегемон, косящийся на свой рабочий стол с установленным на столешнице ноутбуком. Он боится внезапной утечки информации, потому как сам списал бабки на новую детскую поликлинику и поделил их... Также, согласно его разрешению, многие отправились за решетки... Также его слово стало последним для единогласного принятия решения о строительстве нескольких вилл. Он прекрасно понимал, что его сожгут заживо на главной площади города Правосудия, дабы правосудие восторжествовало.
Быстрыми движениями я отворачиваюсь от сломленного тюремщика, забираю пистолет у союзницы. Разбираю огнестрел автоматическими движениями, которые мне подсказывают моя решимость и ярость. Разбрасываю составные узлы по углам кабинета. Делаю глубокий вдох, в котором чувствую горечь от пота и солёную сладость крови, в котором ощущаю прохладу дыхания сплит-системы, в котором присутствует концентрат из желания жить, страха и адреналинового кайфа.
— Ну, что ж... — срывается с моих губ вместе с запекшейся на них кровью. — Давайте поговорим. — Я улыбаюсь так, будто бы улыбка навсегда прилипла к моему слегка изуродованному лицу. — Но сначала вопрос... У кого-нибудь есть закурить?
День триста тридцать восьмой.
Каждый занял удобное только для него место. Гегемон и прокурор освободили угол от своих тел и тоже приспособились поудобнее. Атмосфера избавилась от негласного присутствия Зевса... Тора... Перуна... словно Тесла закончил свой опыт и вынужденно убрал из кабинета мэра города Правосудия своё оборудование.
Я сел на пол к тому шкафу, который был разбит при помощи моей костлявой спины. Я сел на стопку поломанных полочек и уставился на присутствующих. Гарпократа, к примеру, дёрнула ноутбук и встала, прислонившись спинкой к двери. Она держала средство для автоматизации процессов и приятного времяпрепровождения на своём предплечье. Одна её нога, что упиралась в пол носочком, постоянно амортизировала, подпрыгивая вверх-вниз... Всё это из-за нервов.
Близнецы заняли почётное место за столом Гегемона и уставились на нас. Несколько секунд уместились в компактную вечность, заполненную ожиданием начала серьёзной беседы. Я знал то, о чём буду говорить. Я решил обо всём в ту миллисекунду, когда тюремщик умоляюще попросил о диалоге. Я понимал, что моё предложение устроит далеко не всех, что мне придётся выторговывать, может, у совести, а быть может, у отца мистера Мамона собственную душу, но иного пути не было видно.
— У нас к вам предложение. У вас есть выбор между: согласиться с нами и дать нам согласный ответ, — чеканил мой рассудок, ведомый решимостью и яростью. — Надеюсь, вы сделаете правильный выбор, — произнёс я и улыбнулся своим изуродованным лицом так, что судья побелел, а Гегемон отвёл глаза от предоставленного запила.
— Выкладывай, — холодно сказал тюремщик. — Мы, может быть, выберем утвердительный из предоставленных ответов. — Он смотрел на меня своими глазками, в которых танцевали огоньки презрения, ненависти, полной готовности к уничтожению, в которых я видел обоснованный страх и непонимание. Я видел, что непонимание зациклилось на страхе, а страх — на непонимании. Он боялся, потому что не понимал, и не понимал, почему сильно боится. Его мысли превратились в уроборос.