Я должен смотреть так, словно понимаю то, о чем твердит белохалатник. Я обязан выглядеть так, словно мне есть дело до его слов и замечаний. Меня склоняют к тому, чтобы быть, как сидящие в этом кругу. Но я не хочу быть, как они, и я не хочу называть своего имени, и до сих пор мне это удаётся. На всех этих собраниях, призванных для открытия себя и рассказов о себе… рассказов… рассказов… я откашливаюсь и выдавливаю сквозь зубы несколько отрешённых, ничего не значащих предложений, но я даю этой нахальной роже во главе терапии то, что он сможет записать в мое дело и быть довольным своими действиями.
«Ешь… жри… давись моей ложью… наслаждайся ей!» — думаю я каждый день в пять часов вечера, соглашаясь с тем, что я пытался покончить с собой… но ни он, ни кто бы то ни было другой не поймёт, что я вновь хочу почувствовать что-нибудь… ХОТЬ… ЧТО… НИБУДЬ!
День шестьдесят восьмой.
«Ладно… ладно… давай заново… я — всего лишь грязь на лобовом стекле вечности. Ведь так? Ведь все то, что я совершаю в процессе своего существования, в конечном итоге — тщетность самого бытия… ведь так, да? И вот теперь, ты, скажи мне: «Как жить с этим?». Ты можешь возгораться в пламенных речах о моей неправоте, но запомни одно… ты был, есть и всю жизнь будешь бояться, до самого последнего сокращения мышц, в котором ты ничего путного, не считая боли, не почувствуешь. Даже пресловутого облегчения не почувствуешь, ведь твоя… да и жизнь в целом, это НИЧТО!» — вот то, что я хочу сказать на самом деле.
— Ладно… ладно… в который раз сообщаю сидящим о том, что меня зовут *кхе-кхе-кхе*, — изображаю тяжёлый, раскатистый кашель и, в действительности, начинаю ощущать на языке несколько небольших комочков мокроты — Я был не прав в своей попытке… — отмалчиваюсь, так как не собираюсь врать, как минимум, самому себе. — Сейчас я все осознал и понимаю, что долгое время находился в состоянии глубокой депрессии. — Психоз мерзко хихикает, отчего приходится сделать небольшую паузу, сделать глубокий вдох и сделать долгий выдох. — Сейчас я чувствую себя гораздо лучше. Можно сказать, что я нашел для себя смысл жизни и это — Сама Жизнь. — Стараюсь выглядеть так, будто бы верю тому, что говорю.
День шестьдесят девятый.
«Улыбайся… продолжай улыбаться, — твержу я сам себе, все больше стараясь соответствовать зомбированным кретинам, окружающим меня. — Надо улыбаться… только так я смогу покинуть это проклятое место! — мышцы скул, щек и губ уже перестали болеть от нагрузки, зубы уже перестали болеть от нагрузки. — Улыбка как средство, как ключ от той клетки, в которой я сижу вместе с обезьянками, усаженными на мины собственного безумия».
— Меня… кхе-кхе… зовут… кхе-кхе… ай-я… да! И я чувствую себя превосходно. — Если бы они старались увидеть дальше собственного носа, они бы поняли, что я скрываю усталость и презрение к ним, хомячкам с промытыми мозгами. — Я сам себя не понимаю! Как, буквально несколько дней… недель назад… я мог подумать о том, чтобы отказаться от этого прекрасного, светлого мира! — Вот, что я вынужден сказать, даже несмотря на графитовый оттенок внешнего мира. — Та непогода, которая сегодня спустилась на наш чудесный город, лишь временное ненастье, и скоро выйдет солнце! — Сдерживаю комок, подступивший к кадыку.
«Даже если выйдет солнце, цветовая схема тёмно-графитового, ртутного оттенка никуда не денется и будет провоцировать других жителей планеты Апатии к тому, чтобы платить белохалатникам и так же сидеть в мерзких кружках взаимопогребения в жалость к себе и окружающим», — думаю я, пытаясь выдавить из себя что-то типа: «Спасибо за ваше внимание!».
День семидесятый.
Скука и усталость… скука и усталость… скука… усталость… препараты, которыми меня пичкают пять раз в день после каждого приема пищи… точнее, того, что принято здесь называть пищей. Меня закармливают и насыщают скукой и усталостью. То есть, тем, что само подталкивает к тому ошибочному диагнозу, который мне поставил… улыбчивый белохалатник, которого я… презираю.
Скоро меня выпустят. Поставят на большую белую бумажку, большую синюю печать и выпустят на просторы планеты Меланхолии. Это сделают с чувством победы, с чувством спасённой жизни, с ошибочным чувством помощи. Но мне до этого нет никакого дела. Единственное, от чего я хочу избавиться: скука и усталость. От этого я всегда хочу избавиться. Но сейчас, в этом месте, я готов на все… даже на поступок, ошибочно прописанный моим диагнозом… но об этом нельзя ни говорить, ни, тем более, думать. Особенно в этом месте! Где за мной ВСЁ следит, и это ВСЁ, способно подслушать даже мой психоз, что не затыкается ни на единую минуту