— Эй! Что с тобой?! — спросил я, но никакой реакции не последовало. Его зрачки замерли. Я видел то, как он смотрит вперёд... Точно так же его глаза замерли там, на свалке, когда всё его тело превратилось в груду обломков.
— Не трожь, — шикнула на меня Правда. — Я чувствую, он тоже сломлен, он тоже прошёл сквозь ад и, кажется, до сих пор борется с этим адом внутри себя и, может быть, когда-нибудь он обо всем расскажет... Так же, как и я когда-нибудь смогу препарировать свою душу в попытке достать оттуда забытую хирургом перчатку.
— Ладно... — прозвучал голос Гарпократы. — Я за билетами. — Она шустро зашагала на поиски касс, оставив наше трио в... нашем общем размышлении о том, куда мы идём и чего на самом деле хочет каждый из нас.
— Вы уверены, что хотите продолжить это путешествие? — не выдержав, спросил я, и через секунду получил сильную пощёчину по здоровой щеке. Удар был настолько мощным, что мою голову повернуло в сторону и хрустнули несколько шейных позвонков. Я посмотрел на Правду, глаза которой были на мокром месте.
— Не. Смей. Так. Говорить! — прорычала Правда. — Даже. Думать. Не. Смей! — Её рука дрожала, а в залитых слезами глазах была ненависть. — Ты думаешь, что я лично познакомилась с адом, чтобы так просто сдаться?! — Она ещё раз занесла руку, и я не собирался уклоняться, понимая законность и справедливость такой кары. — Нет! Родной! Я не сдамся, и мы вместе найдем идеальное место! — Её рука дернулась, но не для удара. Ладонь Правды легла мне на плечо, подтянула к себе, чтобы обнять так сильно, насколько она была способна.
День триста сорок шестой.
Гарпократа вернулась с билетами и загадочным выражением лица. Она спросила: «Ну что, интересно то, куда мы двинем дальше?» — в её голосе были игривый задор и предвкушение вопроса: «Ну, куда? Рассказывай...» — но, вместо этого, мы лишь пожали плечами и спросили: «Где ворота и во сколько выдвигаемся?». Я понимал, девушка из города Тишины хотела повеселиться, немного поиграть.
— Прости, — сказал я. — Просто, сейчас не тот момент, когда мы... не то настроение, чтобы играть. — Меня потихоньку заполняла саднящая тоска и, честное слово, этого чувства не было так давно, что я успел позабыть о нём! А тут... словно возвращение в город Грусти, в квартирку с кладбищем цветочных сообщений... с пустым подоконником, на котором стояли белые, безжизненные цветы Шрёдингера, символизирующие мою тоску.
— Всё в порядке, — ответила напарница, с которой мы прошли через шантаж высоких лиц, переступили через черту невозвращения и наблюдали моё безумие во всей его красе — ...всё в порядке... — сказала она спокойно, тихо, ровно, заставив меня посмотреть на себя. Таким образом, мои глаза поднялись, чтобы поймать взгляд Гарпократы, и в этот миг я вспомнил тот поцелуй, который она мне подарила там, в кабинете прокурора. Я захотел спросить у нее: «Почему? Зачем?» — но промолчал, решив оставить этот разговор на тет-а-тет. Вместо внезапно появившегося мучителя моей души, я решил узнать другое и покинул мягкий, тёплый взгляд напарницы, покинувшей собственную линию жизни для одного, случайно подвернувшегося, отмороженного путешествия в компании психопатов.
— Что с тобой было? Где ты все это время был? — спросил я у киборга, который до сих пор выглядел отчуждённым, сломанным. — С тобой всё в порядке? — Гарпократа, услышав эти слова, отвернулась от меня. Я понял, что девушка обиделась, но иначе я не мог...
«Пусть этот поцелуй останется между нами, — думал я. — Но мы в любом случае должны обсудить его, чтобы расставить все точки над «и»...
— Можно сказать... — андроид медленно начал извлекать из своего речевого аппарата слова, — ...меня поместили на пыточный допрос. — сказал он. — Меня пытали вопросами и состоянием поломанности... разобрали по частям и разнесли по комнате, чтобы я никуда не сбежал и, наверное, чтобы своими глазами следить за показателями, за скоростью помп и насосов... меня пытались пропустить через машину Тьюринга, заставить нарушить основные законы Азимова. Но я держался и предпринимал самые отчаянные решения, подвластные такой ошибке создания, как «я»... Делал всё, чтобы не попасться на собственной, на приобретенной, человечности.
День триста сорок седьмой.
Наша компания слушала рассказ андроида. Потом его история заточения и постоянной пытки сдвинула состав горького опыта Правды и она нам рассказала обо всём: о том, как от страха её волосы потеряли цвет; о руках, впитавших в себя холод кирпичной кладки; о голосе, который, утопая в молитвах, приблизился к шелесту губами и практически растерял весь свой звенящий, яркий шарм; о том, сколько смерти, сколько тел она видела и о том, сколько раз её вызывали из строя и заставляли ассистировать в упаковке в мешок и выносу будущего пепла из плоти и костей в общую крематорную кучу, запах от которой блокировался плотным целлофаном и жёстким минусом по Цельсию.