«Меня выпустили с больницы и понеслось, но вот вопрос... Когда это было? — крутится в моей голове. — Я точно помню год, но... когда это случилось? Ранней весной или поздней осенью? Может быть, скверным летом? Каким-то образом, всю дорогу я разменивал климатические пояса, прыгая с одного в другой, и запутался, забылся, потерялся», — мои мысли чисты, как капля росы, как слеза младенца.
«Ты только послушай этого... — ворчит мой психоз, обращаясь к рассудку. — Вновь за каким-то чёртом ворошит прошлое, пытаясь отыскать там бесполезную информацию ни о чём», — мой психоз пренебрежителен, груб и старается привлечь к себе внимание.
«Ты просто не понимаешь... ты этого не заметил... Поэтому не городи чушь! — мой рассудок отвечает в той же манере, той же монетой. — Просто посмотри в окно, и ты всё увидишь, прозреешь», — мой внутренний голос наседает на психоз.
Тишина. В моей голове воцаряется тишина. Так затихает природа за секунду до того, как разверзнуться преисподней на земле. Психоз начинает кричать, сотрясая мой хрупкий внутренний мир резонирующей вибрацией своих голосов. Он удивлён, поражён, он не верит тому, что видит! Психоз не верит, а вот я, мой рассудок, моя решимость и нерешительность, мои страх, паранойя и ярость — мы все не только верим, уже приняли произошедшее как данность, как очередную точку маршрута... Отсюда и вопрос о том, сколько, какой временной интервал длится этот поход в поисках своей настоящей жизни.
«Да ладно?! — произносит мой психоз, выругавшись в сласть. — Как такое может быть?! Я... я просто в шоке!»
«Не только ты», — лукаво отвечает мой рассудок, который внимательно наблюдает за мной, моей реакцией. Он ждёт и пытается предугадать реакцию, чтобы сдержать возможное безумие, что последует дальше, но я наполнен таким безразличием, которое возникает между бывшими любовниками — льдом первозданной Антарктики.
«Ирония? Стечение обстоятельств? Божественное проведение или... чем это ещё может быть?» — спрашиваю сам себя, наблюдая за тем, как наш автобус несёт нас вдоль проспекта, и чувствую то, как безразличие мерно курит, засев где-то в моей душе.
— Здравствуй, мой дорогой город Грусти... — произношу я шёпотом. — Вот я и вернулся домой... — Безразличие тушит сигарету о что-то живое внутри меня.
Город В который я не вернусь.
День триста пятьдесят шестой.
Мы выходим на вокзале. Представительница города Тишины сразу же бросается туда, где я сам когда-то купил свой первый, отправивший меня в неизвестность, билет.
— Стой! — произношу я, заставив девушку резко остановиться, повернуться и посмотреть на меня. — Позже... чуть позже... — На моём лице лукавая улыбка, и она вызывает непонимание у моих компаньонов, готовых ехать дальше.
— Мы ж договорились только на следующей остановке взять небольшой отдых, нет? — Правда пытается понять, пытается осознать, что происходит.
— Пойдемте... — это мой ответ на вопрос одной из родственных душ. — Пойдёмте... кое-что покажу... — я машу рукой, приглашая следовать за мной.
Вывожу друзей с вокзала. Ловлю такси и произношу адрес. Эти слова свежей бритвой скользят по моим стальным струнам нервов. Друзья уже всё поняли... Они молчат в ожидании того, когда я сам начну говорить... Они наблюдают смятение, потерянность, непонимание и... безразличие. Сам не пойму того, как эти чувства сплелись во мне, образовав тугой узел.
Расплачиваюсь с водилой и покидаю салон старенькой иномарки. Наш квартет стоит несколько минут напротив определённого подъезда. Мы просто смотрим на пенобетонный блок, который я считал своим домом... стены которого питались моей жизнью в течении долгих лет тоски! Я смотрю без малейшего удивления, с мыслью: «Ничего не изменилось... потому что в таких местах никогда ничего не меняется... это аксиома».
Ещё в такси я приготовил ключи. Я удивился тому, что спустя столько времени, спустя столько событий, они остались со мной. Не были выброшены, не были потеряны, не были потрачены в рамках оплаты недвижимостью... Остались со мной так, будто бы были готовы вернуться домой. К этим стенам, жадным до страданий...
Мы заходим в подъезд, пропахший человеческими секрециями, пропахший нашатырем и аммиаком, пропахший потом и отчаянием, принесённым сюда из общественного транспорта по вытоптанным дорожкам от остановки. Мы заходим в эту квадратную трубу, со спиралью по бокам, и поднимаемся вверх. Мои колени хрустят так, как давно не хрустели. Моё тело гнется под гнётом воспоминаний так, как тростник гнётся под давлением сильного ветра.