День девятый.
Недавно встретил человека. Прозвал его «салфетка», и холодная рука ужаса погладила меня по спине.
«Никогда не позволю стать себе таким, — мелькнула мысль, и вновь ужас прокатился по всему телу. — Никогда не посмею воспользоваться таким… ведь это страшно, очень…»
И потом еще одна мысль влупила мне с ноги прямо в голову:
«Что же тебя таким сделало? Что случилось? Что тебя сломало?! Скажи мне, чтобы я смог отгородиться от этого…»
День десятый.
И вот я стою на поребрике и всматриваюсь в воду, выпавшую осадками на проклятый город. Я уверен в том, что она очистится… Рано или поздно, вновь станет кристальной и вновь сможет даровать жизнь другим живым организмам. А пока что, это — яд. Чистый яд, без примеси… хотя, если подумать, вода, содержащая в себе масло, копоть, грязь и многие другие элементы и соединения.
И вот я стою и думаю о том, что человек — это та самая вода, которая со временем превращается в яд и может уничтожить как другую воду, так и жизнь вокруг.
День одиннадцатый.
Прощаться всегда тяжело… не хочется. Просто ухожу, и все. Чтобы последними словами не было какого-нибудь выражения типа: «Ну, давай там» или «Удачи! До встречи»… Так же, по этой причине, я не здороваюсь. Мне так проще, мне так легче… представлять, что жизнь — один неразрывный день, в котором нет надобности говорить «прощай». В котором нет надобности здороваться… Просто, представляя, что любой промежуток времени бесконечно мал, жить и наслаждаться общением.
День двенадцатый.
Пыль состоит из смерти. Смерть — есть пыль, которая со временем наполняет и тело, и душу. Время от времени необходимо делать уборку, соскребая с себя отмершие, отслужившие частички. Только так можно вдохнуть капельку жизни, частичку свежести, молодости… немного вчерашнего себя в себя настоящего.
Если же не заниматься собой… не убирать осевшую пыль, то будучи захламлённым, будучи помеченным печатью из пыли; её, то есть — смерть, можно привлечь и уйти в бесконечность раньше отведённого срока.
День тринадцатый.
Туман спустился и окунул город в пелену самых низких облаков, которые только можно представить. Он скрыл собой грязь, скопившуюся и загрязнившую ливневки…
Скоро, чувствую, сильным дождем разверзнутся небеса и вода, хлынувшая сверху, смоет не только мусор с канализационных решеток, но и остальную грязь, что сама выстроила лабиринт, в котором скопится жидкость, и вдоль стен которого понесет мешки с костями.
День четырнадцатый.
Глаза открываются от резкой боли, которая идёт изнутри плечевого сустава. Это чувство подбрасывает, заставляя сесть на краю кровати и схватиться здоровой рукой за ту, которую разрывают изнутри. Стараюсь дышать медленно… это помогает бороться с внезапной болью.
Справа, около кровати, стоит небольшая тумбочка. С неё дико, остервенело начинает орать будильник: «Это начало твоего рабочего дня!».
— Доброго утра. — срывается с губ и, спустя небольшую паузу, одно емкое выражение довершает сказанное.
День пятнадцатый.
Я встретил её, и тут же капелька холодного пота скользнула вниз, вдоль линии позвоночника, по горячей коже. Я увидел её глаза-бусинки, что вперились в меня и с жадностью разложили по производным. Я услышал её медленное приближение по тонкой нити, которую та старательно сплела вокруг моего уставшего, измученного тела. Я почувствовал, как руки, с короткими и очень тонкими пальцами, обвили меня и прижали к прохладному телу, и сердце в груди забилось сильнее. Сквозь страх я возопил:
— «МАБ!»
И тут же проснулся.
— Не сегодня… — Предплечье легко вошло в ямку переносицы, закрыв глаза. — …Я сам решу, когда пойти с тобой… королева Фей…
День шестнадцатый.
*Клац* — *Клац* — *Клац*! *Клац* — *Клац* — *Клац*!
Удары печатей по столешницам из ДСП наполняют восемь часов… Треть моего дня. Из оставшегося мне времени, я скрупулёзно выторговываю часть на сон, часть на тупую, страшную своей обыденностью, бытовуху, и часть на то, чтобы заняться действительно интересными мне делами.
В этом «*Клац**Клац**Клац*!» есть ещё одна, леденящая душу, черта — подавляющее большинство нас тратят треть своей жизни на существование и оставляют всего около часа, может, около двух часов, на жизнь.
День семнадцатый.
Суббота, темное, как ночь, холодное, облицованное серой дымкой утро. Свет автомобильных фар острыми лучами въедается в плотную смесь влажного воздуха и устремляется вперёд, под наклоном, вверх и вниз, ровными линиями, словно на рисунке ребёнка.