«...никогда... слышишь?... никогда не верь тому, о чем ты мечтаешь... — прозвучал мой рассудок. — ...потому что тебя ждёт разочарование в девяти с половиной случаях из десяти».
День сто восемнадцатый.
«Ты помнишь ту шубу на «лухари ви-ай-пи мадам», от которой воняло уксусом? А помнишь аммиачный запах своего подъезда?... Ты помнишь крики соседей сверху? А о том, как громко стучит кирка, разбивая породу? Ты помнишь, как закладывает уши звон кромешной тоски в тесных квадратных метрах?!» — рассудок измывается надо мной и моим психозом... даже рассудок теперь смеётся надо мной.
«Ты помнишь приглушённый свет и тяжёлое дыхание от попыток обрести чувства?! А боль от столкновения лица с плотным полотном асфальта?!... Ты помнишь того самовлюблённого засранца, во главе скучного кружка зануд, наркоманов из высшего социального слоя и откровенных психов?... А тот дядька с тяжёлым взглядом понимания, что смазан анестезией многолетней депрессии?! Ты помнишь это?! — рассудок решил ездить мне по мозгам до победного. — А теперь взгляни на это место!»
Точка вокзала образовала собой огромную пентаграмму во славу бога Дорог. На выходе с электрички девушка в красивом тёмно-алом пиджаке и мини-мини-юбке выдала мне респиратор, беруши и облитые перчатки. Пластмассово улыбнулась и пожелала удачи.
Я сделал первый шаг из вагона и попал на усыпанный пылью, металлической крошкой, пеплом и сажей перрон города Завода.
«Стерильная чистота?» — хмыкнул рассудок и повернулся ко мне спиной.
Город Завод.
День сто девятнадцатый.
Едкий, серно-стальной запах пробирался даже через мембрану фильтра. Пепел, пыль и масло, смешанные в скользкий слой, тёмными островками пролегали на всей протяженности моего пути к билетным кассам.
«Ты же так сюда хотел! — смеялся рассудок. — Что случилось? Больше не хочешь?!» — он стервозно звучал в моем задыхающемся сознании.
— Куда идёт бли... — меня перебил мужчина с густыми бровями, который восседал на своём рабочем троне, спрятавшись за пуленепробиваемым, толстым стеклом.
— Станция закрыта на техническое обслуживание. Возвращайтесь через два Наших рабочих дня, — сказал он так, будто бы я остатки дерьма, что упорно не хотят смываться.
— Но билет-то я могу купить?! — Отчаяние взяло бразды правления над голосовыми связками.
— Куда? — И не было предела отвращению сотрудника вокзала ко мне, и моего отвращения к сотруднику вокзала.
— Как можно дальше отсюда, — злой шепот вырвался из моих лёгких. В течении минуты я заплатил треть оставшихся после города Женщин денег, взял билет и пошёл прочь с вокзала. Я надеялся, что первое впечатление может быть связанным только с местом прибытия, но, как только двери открылись и я увидел сам город...
— Не. Могу. Дышать, — кое-как выдавил я из себя и закашлялся. Ещё через минуту моя ладонь окрасилась в размыто-алый цвет.
День сто двадцатый.
Никак не могу адаптироваться к этому месту. Меня пугает ритм, меня страшат звуки, меня напрягают цвета, мне все время приходится уворачиваться от циркулирующих крюков кран-балок, от пульсирующих кар и людей, управляющих гидравлическими рохлями. И всё это на улицах города, с оживлённым движением, обычным автомобильным транспортом и людьми.
Кстати, жители города открыли мне один из подвидов человека разумного. Про себя я назвал их «шестерёнки». Они заставляют этот город существовать, механически приводя друг друга в упорядоченное движение. Связи между ними я увидел в форме цепей. Хорошо промасленных звеньев, приводящих узлы в движение... и всё это выполняли грязные, плохо пахнущие пóтом, алкоголем, серой и сажей люди. С засаленными лицами и волосами, чёрными от угольной пыли.
«Ты хотел увидеть ад?! — засмеялся рассудок, оттесняя психоз в самый дальний угол себя — Вот его воплощение на земле! — мой внутренний голос жутко засмеялся. — При этом ты ещё ничего не знаешь о местной бюрократический системе!» — услышав это, я почувствовал холод и мурашки, что заполонили мое тело.
День сто двадцать первый.
«Здесь даже солнца не видно... из-за стального купола крыши», — заключил я, посмотрев наверх и не найдя кристалликами глаз ни голубого, ни серого, ни какого бы то ни было, неба. Лишь чёрное, плотное ничто, с которого падали вниз лучи прожекторов.
«Это невероятно! — подумал я, сдерживая тяжелый кашель. — Как люди могут жить в этом месте?!» — эта мысль, порождённая очередным спазмом мышц дыхательных путей, засела в моей голове до того момента, пока я не нашёл место, в котором смог бросить своё уставшее от дороги, от не продолжительного, но тяжёлого перехода по городу, тело.