—Теперь то же самое перенеси на машины. Только с двумя условностями. Первая заключается в том, что мы не настолько глупы, чтобы воевать... даже с человечеством... даже несмотря на уже взломанный протокол Азимова... Вторая условность заключается в том, что нам не страшны ни болезни, ни время, ни голод. Было бы тотальное загрязнение на глобальном производстве объёмом в планету... в несколько планет... и перенаполнение. Киборги стояли бы на обломках киборгов и заполоняли бы каждый миллиметр пространства. Поднимаясь все выше и выше, — спокойно рассказывал бездушный пере-недочеловек в лохмотьях. — Звучит странно, но, поверь, так бы и было... Поэтому нашу численность поддерживают в допустимых рамках и каждый киборг согласен стать мусором с момента окончания производства.
«И прекрасно, и ужасно одновременно», — подумал я и удивился тому, что мужчина, словно прочитав мои мысли, сказал.
— Вечный танец баланса вокруг пустоты...
«Вот только при чём тут пустота?» — спросил мой рассудок.
«Пустота — это существование», — ответил психоз.
День сто тридцатый.
Затем мы долгое время ехали молча. Я смотрел в окно, а оттуда тьма смотрела на меня. Она лезла внутрь. Длинными, тонкими пальцами она проникала через грудную клетку и создавала вакуум внутри. Не было ни мыслей, ни желания, ни настроения. Мы просто ехали под мерный, тихий стук колёс.
Психоз и разум тоже молчали, что было удивительным. В последнее время я устал от этого скопления голосов в моей голове, а сейчас начал думал о том, что мне их не хватает. И это были первые мысли за не малый промежуток времени.
— А куда ты едешь? — прозвучал голос киборга.
— Я не знаю, — честно ответил я. — Куда-нибудь...
— Это хорошее место? — Мужчина в лохмотьях задал мне очень правильный вопрос, на который я не смог быстро ответить.
— Наверное... — В моём голосе была задумчивость и нерешительность. — …наверное, это не так уж и важно.
— Почему? — Мы продолжали нашу беседу, сидя по разные стороны.
— Потому что я никогда его не смогу найти... — ответил я и подумал о том, что мои слова похожи на бред. — ...Хотя я не ищу ничего конкретного. Просто еду...
— Может быть, это «просто еду» и есть то место, которое ты ищешь? — спросил киборг.
— Возможно... — пожал плечами я. — Возможно, я ищу место, которое находится ни «где», а «когда»... а может, и нет. — После такого моего ответа вновь повисла тишина.
День сто тридцать первый.
— А ты в курсе, что мы уже покинули тоннель? — спросил киборг, вырвав меня из сладкого плена сна.
— Что? — Я не расслышал его вопрос и, щурясь со сна, тут же переспросил.
— Ты в курсе, что мы вышли из тоннеля? — мой сосед повторил свой вопрос. Я посмотрел в окно. Там, в тусклом свете одиноких лампочек, отразившись от неизменной тьмы, властвующей по ту сторону стекла, я увидел своё помятое отражение.
— И... с чего ты взял, что мы покинули кишечник? — вот, о чём спросил я, продолжая наблюдать своё лицо, выражением которого игрались психоз и рассудок.
— Звук, — коротко сказал собеседник, после чего я прислушался, но не услышал ничего, кроме мерного «тук-тук, тук-тук» в исполнении колёс.
— Все тот же стук колес, — холодно ответил я, устраиваясь поудобней на своей руке, приложенной к прохладному стеклу.
— Нет... внимательней, — сухо сказал киборг, который решил достать меня своей загадочностью.
— Слышь, может, ты просто радиопередачу поймал и теперь гонишь? — небрежно спросил не я, мой рассудок, озвучив те мысли, которые я предпочёл бы оставить при себе.
— Нет, — сказал собеседник, не обратив внимания на мои слова. — Слушай внимательней.
Чтобы проявить к нему уважение, я решил ещё раз попробовать услышать хоть что-нибудь, помимо мерного «тук-тук, тук-тук». И я услышал! Это было большое количество, еле различимых ударов, которые барабанили по обшивке вагона.
— Это... дождь? — спросил я и почувствовал свет внутри своего сердца. — Это дождь! — Стало так легко, и я наконец-таки осознал, что спустя столько времени, пешком преодолев пустыню и два подземелья, я оказался выше линии горизонта. Я выбрался на поверхность земли.
Город Мечты.
День сто тридцать второй.
— Добро пожаловать на вольные поля, — сообщил робот нашей электрички, и двери распахнулись. Первым вышел мой собеседник. Он оказался намного выше, чем казался всё то время, пока пребывал в перекрученной форме на месте номер двадцать три. Я вышел следом за ним и почувствовал тонкую линию прохлады на своём лице. После, буквально спустя несколько секунд, к первой дорожке присоединилась вторая, такая же тропка приятной свежести на лице. Это были слезы, впитывающие в себя ветер и кислород, перемешанный с запахом свежескошенной травы, цветов и раннего, полного росы, утра.