Мой психоз произносит это с придыханием, с аппетитом, практически даваясь слюной.
«Мяса», — грубо, но очень смачно врывается рассудок, и тут я понимаю то, насколько голоден.
День сто сорок первый.
Я лежу на стальной пластине прицепа. Бог Ра наконец завершил своё цикличное путешествие по небосводу и вновь спустился туда, где, предположительно, расположилось царство Анубиса. Наше средство передвижения окутала прохлада, которая воспринималась отдельно сладко после тяжёлого дня под скупым и беспринципным ультрафиолетом.
Ещё днём я спросил у друга о том, почему нас всего двое, кто покидает город фермерства. Тот ответил мне просто, но очень точно, задев мои собственные чувства.
— Ты тоже не хотел... — сказал киборг. Тогда капельки пота, падающие с моего лица на раскалённую сталь, возмущённо шипели, оставляя после себя небольшие солёные круги. Тогда же я постарался поесть, но не смог из-за жары... из-за количества потребляемой мной жидкости, позволяющей отодвинуть момент полного обезвоживания.
— Неужели ты не подумал о том, что будет лучше взять какое-нибудь место, подразумевающее кондиционер или хотя бы тень? — спросил я у друга, который неподвижно созерцал бесконечность.
— Я знал о том, что ты сможешь вынести это, — коротко ответил он, спровоцировав мои рассудок и психоз возмущённо взвыть.
«Разбери этого садиста на составные части!» — неистовствовали личности, поселившиеся в моей голове, в то время как я наслаждался звёздным небом и потихоньку проваливался в окутанный прохладой ночи сон.
«И ты не ошибся... я смог, — мелькнула благодарная мысль. — Ведь раньше никто не верил в меня, а теперь... в меня верит машина».
День сто сорок второй.
Пейзаж, ровно, как и окружение, внезапно изменились. В прошлые сутки я изнывал от жары, сейчас я наслаждался мягким летом и чувствовал свободу. Такую, о которой писали древние, искренние, великие... равнявшие свободу с любовью... рассказавшие о том, как за свободу рвали, рвут и будут рвать зубами... в предсмертной агонии, в галлюцинациях затуманенного разума и залитых кровью глазах, слушая прекрасные песни ангелов, валькирий, явившихся в обликах родных и близки, прощающихся и прощающих.
— Как думаешь, что будет дальше? — обратился я к своему немногословному другу.
— Наверное, будет холодно... тебе надо купить одежду, — сказал киборг, лёжа на спине и созерцая яркое небо.
— То жарко, то холодно, — недовольно заворчал я. — Тут еще... вчера кожа лица и рук обуглилась, благодаря моему хорошему попутчику... смотри, волдыри вздулись, — я сунул ему по нос свою руку, на которой действительно появилась неприятная, заполненная жидкостью, болячка. — Ещё чет меня колбасит как-то.
— Не ной, — спокойно ответил кусок плат и железа. — Ничего страшного с тобой не произойдет.
— Это с тобой ничего не произойдет, силиконовый. — Я говорил нарочито обиженно, но смеясь в каждом слове. — Надеюсь, ты выбрал хорошее место для дальнейшей остановки. — Меня трусило от температуры, но я продолжал наслаждаться прохладой, ласкавшей каждый миллиметр обгоревшей под ультрафиолетом кожи.
— Понравится, — сказал тот и закрыл глаза. В моей фантазии мелькнула картинка того, как киборг подключается к мировой сети и ищет в ней самые удачные фотографии с того места, куда мы направляемся. Я представил высокие горы, в которых увидел тех самых валькирий, ангелов... что на своих руках готовы унести в райские сады.
Город Холода.
День сто сорок третий.
— Холодно... — сказал я, стараясь не касаться бортов прицепа. — Совсем холодно... — Двигатель автомобиля поднимал нас в горы... без остановки, высоко в горы, уже несколько часов подряд.
— Осталось совсем чуть-чуть... — Киборг отдал мне часть своих лохмотьев, понимая, что структура моего тела уязвима к температурам. — Нам надо будет купить одежду тебе и мне.
— Да... иначе ты будешь привлекать лишнее внимание, — кивнул я и посмотрел на пневматические тиски. Мой друг это заметил.
— Обломок, — сказал он, посмотрев на то, что раньше было одной полноценной рукой.
— Н-нет... нормально всё, — замявшись, сказал я, вспомнив о том, как впервые увидел раскрывшийся цветок из внутренностей конечности.
— Так называются те киборги, которые не доломаны или сломаны, но могут продолжать работать при всей своей внезапно появившейся ненужности, — сказал мой друг, продолжая смотреть на составленную из разных частей конечность.
—... — Мне нечего было сказать. Кажется, даже моя нерешительность внезапно ощутила присутствие своей персональной нерешительности, на которую также наложила свои холодные ладони ещё одна нерешительность.