День сто семьдесят восьмой.
Ноги скользят на каждый шаг. Кажется, я не иду, а гребу... Тяжесть моего воза не позволяет сделать шаг. Сильный дождь бьёт по материи, обработанной каким-то специальным веществом, и вода стекает и отлетает от меня. Тщетные попытки продвинуться бесят, высекая мат с моих уст. Слышу тихий смех всех моих психических отклонений. Это тоже выводит меня из состояния спокойствия, из состояния приобретённого баланса.
Делаю ещё один шаг и чувствую то, как ботинок соскальзывает далеко назад. Я замираю в положении глубокого выпада, а мои психические проблемы, словно закадровые голоса аудитории в ситкоме, издают разочарованный выдох.
— Вам лишь бы посмотреть на то, как я ударю лицом в грязь, — раздражение переполняет меня настолько, что я кидаю упрёк обращённый к... самому себе. Я сам вижу эту медленную, разрезанную на кадры мультипликацию того, как лицо окрашивается в цвета жирного чернозема.
«Может остановиться? — проскальзывает мысль и тут же отрицание. — Нет! Этот дождь не заканчивается несколько дней и может продолжаться ещё столько же... даже дольше, учитывая плотность и расстояние до нависающих надомной облаков». Я смотрю на небо и вижу бездонную пасть, собирающуюся поглотить обитель человечества, как шарик курута. Длинные полосы, освещающие многослойную структуру, иногда упираются в землю, сопровождая контакт громким хлопком, поставленным на затухающий повтор... Я слушаю музыку штормового неба, стараясь не упасть в грязь лицом.
День сто семьдесят девятый.
Впереди, где-то очень далеко передо мной, тонкой линией начал вырисовываться силуэт города. Моей заинтересованности хватает на то, чтобы идти и день, и ночь. Без остановки. Без устали. Без внимания к голосам в моей голове. Кажется, своими шагами я вращаю землю под ногами.
Чувство очень странное и ранее неизведанное мной треплется в клетке под рёбрами. Я мог бы назвать это счастьем, но... никогда раньше, ничего подобного я не чувствовал. Мой эмпирический опыт был очен скуден и не давал возможности сделать один точный вывод о том, что это за чувство.
Тёмная ломаная города возвышалась над осью видимого пространства. Я наблюдал за тем, как угасающие лучи проходят сквозь пустые пространства между зданиями и устремляются вдоль маслянистого чернозёма прямо в мои уставшие глаза.
«Слушай...»
«Остановись».
«Отдохни ты уже!»
Причитает и ноет мой психоз.
«Завтра дойдём до города. Завтра постараемся найти пристанище. Послезавтра постараемся найти хоть какую-нибудь работу», — подключился мой рассудок, и все эти голоса гудели в моей голове, как вувузела.
«Да... я знаю... работа нужна... иначе мы загнёмся», — думаю я, чувствуя то, как пот скатывается по лицу, попадает в глаза вызывая резь.
— Мы должны работать, если хотим жить, ведь так? — спрашиваю я у погибшего друга. Тот молчит, а я, прекрасно понимая, что оторванная голова никогда не сможет стать собеседником, только тем, с кем можно помолчать, не испытывая неудобства при этом, продолжаю вращать своими шагами тяжёлую планету.
Город Серости.
День сто восьмидесятый.
Вот я и в городе. Иду по дороге и слушаю то, как возмущённые водители давят на кнопку клаксона. Не получив на своё возмущение ни толики внимания, они обгоняют меня с моим скромным возом пожитков, ругаются, не стесняясь в выражениях, и, осознав свою беспомощность в вопросе привлечения моего внимания и тщетности усилий, уезжают.
Из моих наблюдений, хочу сказать: идти по нормальной асфальтовой дороге очень легко и приятно. Даже если в горку, даже если на разбитом участке... Идти по дороге приятнее, чем месить своими ногами тугой и вязкий чернозём, который, к тому же имеет свойство налипать на колёса и увеличиваться в размерах, подобно раковой опухоли... и мешать так же, как опухоль, до удаления с поверхности организма.
Я шёл вдоль длинных проспектов обрамлённых высотками офисов, откуда, уверен, на меня пялился офисный планктон, указывал пальцем, снимал на телефон и организовывал рассылку родственникам и друзьям с подписью: «Гля на кретина! Ха-ха!» или «Ололо». Примерно через час пути по твёрдому асфальту я наткнулся на парк, где решил остановиться для отдыха и подробного обдумывания дальнейших телодвижений.
— Эй! Эй, ты! — Я слышу девичий голос и поворачиваюсь к источнику звука. — Да-да, ты! — Смотрю на высокую, худую девушку с высокими скулами и точеными, заострёнными чертами. — Я видела тебя... Мне скидывали видео, на котором ты пёр по дороге! — Теперь смотрю на то, чем она занята. Вижу мольберт, испачканную краской палитру в руках и начинаю замечать на руках и лице небольшие, очень милые капли и пятна разных цветов, говорящие о заинтересованной работе.