— Да... Но есть мысль... — сказал я. — И первое, что нам придётся сделать, это спрятаться чуть подальше отсюда. Боюсь, «эти» сейчас выйдут через то же самое окно и будут бегать вокруг как озверевшие и не дай бог нам попасться. Будут стрелять...
— Думаю, ты прав... Но куда? — Правда развела руками в вопросительном жесте, полном искреннего непонимания.
— Не всегда «прятаться» значит «скрываться», — сказал я, вспомнив всю свою прошлую жизнь, в которой я был невидимкой, пустым местом. — Достаточно стать никем и ничем. — Я окунул руку в пыль под ногами и смачно размазал по лицу Правды, после чего сотворил то же самое со своим лицом. Потом я взял её за руку и, не обращая внимания на клокочущее возмущение, потащил в сторону примеченной мной помойки, принадлежащей хостелу.
— Ныряй! — шёпотом, настойчиво сказал я, указывая на смердящий контейнер, в котором смело можно разместить несколько десятков тел.
— Да пошёл ты. — Девушка вырвала свою руку и отошла в сторону.
— Ну и чёрт с тобой... — сказал я и нырнул сам, чтобы испачкаться и провонять.
— Ты чё, гусей погнал?! Нахера?! — спросила Правда, наблюдая за мной, как за больным, что гадит посреди улицы.
— Наблюдай! — Я вылез из помойки и даже торжественно водрузил пропитавшуюся помойной жижей использованную прокладку на плечо. На другое плечо, не менее торжественно, закинул использованный контрацептив. Мое чувство мерзкого практически исчезло после пережитого в городе Свалке. Правда наблюдала за мной со смесью тошноты, отвращения и интереса.
День сто девяносто девятый.
Вваливаюсь в холл хостела с единственной мыслью: «Жаль не накидывался алкашкой для полноты образа... А жрать мусор... я больше не намерен». Ещё? Я внезапно осознаю правду, касающуюся моего актёрского таланта. Она заключается в том, что таланта нет, актёр — дерьмище. Но, несмотря на это, я упорно стараюсь вести себя так, как если бы был вусмерть ужратым.
Вваливаюсь в холл хостела и враскачку направляюсь к стойке администратора, около которой стоят здоровые детины и грозно общаются с девушкой в микро-юбке «колокольчик». Подойдя, падаю к одному из детин на плечо.
— Братан! — Мой голос хрипит всеми переливами белого шума. — Братан, отойди, по-братски, да?! — Слушаю череду бранной речи, направленной на меня. Физически чувствую то, как на мена давят взгляды всех богатырей, вставших на путь защиты не той стороны, которую они защищали в былинах. Отворачиваюсь от них и перевожу свой взгляд на девушку. Она зажала нос пальцами и смотрела на меня со смесью тошноты, омерзения и непонимания. Подмигиваю ей.
— А я с тобой устроил бы уи-и-и! — Хватаю себя за мужество одной рукой, другой рукой изображаю вращение лассо, раскачиваюсь на ногах. — Но не щас! — Поворачиваюсь к мужчинам, которые, опешив, наблюдают этот спектакль одного херового актера. — О! Спáленка! — Направляюсь в сторону мужчин, стоящих по пути в мужское крыло.
— Эй! Ты кто такой?! — Каждое слово звучит через старорусскую букву «Ѣ». — А ну-ка! Взять это чучело! — произносит, по всей видимости, главный.
— Да ты глянь на него! — Все приехавшие закрывают носы рукавами своих пиджаков. Говорит один, а остальные подхватывают его возражение. — А вонище! Просто! — Каждое слово произносится в связке «братан» и все той же «Ѣ». Я в двух шагах от гор, вставших на моем пути к спасению головы друга.
«Давай!»
«Сделай это!»
«Если ты решил воплотить собой мерзость — делай!»
Мой психоз ржёт и наслаждается происходящим. Мой рассудок также веселится с происходящего.
Делаю рывок вперёд, типа споткнулся, и повисаю на двух крепких мужичках в гробовых. Мои плечи, увенчанные не самыми приятными предметами жизнедеятельности и гигиены, при этом практически упираются им в лица. Слышу возглас брезгливости. Одного из них тут же начинает тошнить. А моё нутро ликует от этого!
«Если не можешь одолеть врага физикой тела и навыком боевого искусства, найди способ сломить мораль», — рассудок в моей голове откровенно ржёт.
День двухсотый.
— Пошёл прочь! — Клацает затвор пистолета. Дуло направлено на меня. В мою голову. Практически в упор. Человек, угрожающий мне огнестрельным, не знает о том, что мне не страшно. Даже мой страх не понимает того, что должен быть у руля в моей голове. Он наблюдает за происходящим со зрительской трибуны вместе с нерешительностью, паранойей, вместе с психозом и рассудком.
— Ладно-ладно, братан! — поднимаю руки вверх, покачиваюсь и через секунду падаю на пол так, как падает пьяный, внезапно для себя потерявший равновесие. Встаю точно так же, придерживая мир под ногами рукой, якобы влияя на вращение планеты. На меня смотрят с нескрываемым отвращением. Пистолет тоже наблюдает за мной.