— То есть, вы сами создали... Роб... Роберта? — спросила заинтересованная Правда.
— Да, когда устал перебирать старые аппараты. Кстати, из них он и состоит! И подавать чай — это далеко не всё, что он умеет, а душа... В душе он тот ещё шулер! — Мужчина хитро улыбнулся и просквозил нас своим взглядом.
День двести девятнадцатый.
— Скажите, а почему вы прячетесь? — спросила Правда. Гостеприимный хозяин удивился этому вопросу или, во всяком случае, сделал таковой вид.
— Почему прячусь? — Это был риторический вопрос. — Я просто устал от людей. — Мужчина пожал плечами. — Дай. Помоги. Выручи. Послушай... и так далее, и тому подобное. Устал я от этого. Плюс здесь есть потаённый кармический прикол. Он заключается в том, что я, при всей своей доброте, не могу отказать просящему. — Мужчина склонил голову. — Ещё у меня есть свои правила. Я их придумал давно и горжусь тем, что за всю свою жизнь ни единого раза их не нарушил. Это, так сказать, жизненные принципы.
— Позвольте поинтересоваться, — сказала Правда, подбавив мёда в свой голос, — а что это за жизненные принципы?
— Не вопрос! — сказал мистер Маммона, внезапно повеселев. — Давать тем, кто просит! Давать в полной мере, заключая договор о возврате в определенные сроки с некоторой накруткой сверху. — Он улыбается, и видно то, насколько ему на самом деле нравится то, что он делает. — И забирать с хирургической точностью...
— А в чём, простите, подвох? — спросил я.
— А подвох, кстати говоря, в человеческой сущности... Но не все... не все люди одинаковы! Некоторые, очень редкие особи, отдавали всё вовремя, некоторые — заранее, были даже те, кто отдавали всё практически сразу или просто намного раньше, и это было приятно! — Мужчина раскачивался на своей табуретке, с упоением рассказывая о правильных, ответственных должниках.
— Так, а в чём подвох-то? — спросила Правда.
— В том, что эти люди — примерно пять процентов от сотни. Остальные теперь трудятся на меня. До самой смерти! — мужчина рассмеялся, и голос его стал тяжелее, глубже, жестче.
«Никогда...»
«Не проси...»
«Первым».
Мой психоз проснулся от звуков смеха дружелюбного хозяина. Он покачнулся внутри меня и подошёл к решительности и рассудку, которые молча наблюдали за каждым действием и движением.
«Те, кто сильнее, имеют слабость самостоятельно что-то предложить, и вот за это ты не будешь платить», — проговаривает моя решительность.
День двести двадцатый.
—То есть, у вас персональная армия рабов? — Глаза Правды округляются по двум причинам. Первая заключается в том, что она и помыслить не могла о рабовладельческом строе в нашем, современном, обществе. Вторая причина заключается во внезапном осознании того, насколько сидящий напротив человек, на самом деле, страшен.
—В придачу к этому. — Если бы мистер Мамона сидел в кресле или на удобном стуле, он раскинулся бы, получая удовольствие от самого себя. — У меня есть и собственная армия. Иначе этих бедолаг в вертикальных и горизонтальных бараках спальных массивов некому было бы сдерживать... — Он задумался, и на несколько секунд даже не повисла, а именно повесилась, тишина. —...Каждая тварь этого города находится в строго определённом для неё месте, — сказал он утробным, глухим, демоническим голосом, пронзая взглядом самую сексуальную точку во всём мире, где-то на пересечении пространства и времени.
— Это очень умно, — произношу я, в действительности оценивания выбранные парадигмы правления очень разумными.
— Да-а-а... — протягивает Правда. — Но, ко всему, это ещё и очень страшно... страшно, по отношению к тем бедолагам, которые вынуждены быть в рабстве.
— Девочка. — Тон мистера Мамона изменяется с демонического на повседневно-отеческий. — Я. Ты. Вы. Мы. Они. Другие. Остальные. Пришлые и ушедшие. Все! Находятся в рабстве. Рабство — призма существования... Рабство — как способ, причём единственный, жизни. — На его исписанном глубокими морщинами лице преобладает философское выражение. — Суди сама. Ты, хочешь или нет, должна есть, в смысле, кушать. Для этого, ты вынуждена тащить своё «Я» на работу. На работе ты трудишься на большого брата, а в случае, если ты сама — этот самый «большой брат», то ты трудишься на тех бедолаг, которые трудятся на тебя. Все эти связи — подобие кнута надсмотрщика, без которого существование схлопнется и перестанет быть.
Мы промолчали. В его словах и был смысл, и смысла не было. Возникло такое чувство, словно кто-то пытается залезть в голову и подсадить сорняк, в грядку хищных растений мыслей. И причиной служит эксперимент, который выявит, что сильнее: то твоё персональное, что питается мелкими мыслями, переживаниями и мечтами, или, то чуждое, что будет медленно поджирать окружающих хищников и плавно замещать твои мысли чужими.