— Ну, раз так... раз уж я сам предложил, вы становитесь моими почётными гостями, — чинно обращается к нам мистер Мамона. — Мы вернём Вам все ваши вещи и разместим в VIP комнатах моего отеля на всё время моей работы. Теперь вы мои почётные гости и весь «Слиток» к вашим услугам, — он благородно кивает нам. Мои психические отклонения ликуют. Мы провели сына дьявола.
День двести двадцать пятый.
Мистер Мамона сделал так, как сказал, и впервые в жизни я почувствовал, что такое «лухари». Когда преклоняются. Когда прислуживают. Когда боятся одного лишь взгляда. Впервые в своей жизни я почувствовал безграничную власть. Правда, при этом, вела себя достаточно отстранённо и продолжала рисовать.
— Скоро... я знаю... очень скоро... ты почувствуешь... холод от золотого пламени, — говорила моя спутница, наблюдая за тем, как я удивляюсь, иногда восхищаюсь и всё время не верю в происходящее. — Так что, друг мой, не обольщайся. — Она не просто верит своим словам, она знает то, о чем говорит.
«Не верь...»
«Не слушай...»
«Наслаждайся!»
Мой психоз пытается пробиться к пульту управления мной.
«Может, не надо?!»
«Не смей этого делать!»
«Почему он дал нам такую власть?!»
Нерешительность, Страх и Паранойя плотной, живой стенкой защищают, предотвращают собой несанкционированный доступ к рычагам, кнопкам и переключателям моего тела. Психоз и Решительность, при этом, отдыхают в сторонке, примерив на себя эскапизм и находясь в праздных размышлениях о том, кто же возьмёт верх в этой войне за мою душу.
— Будь осторожен, — неизменно повторяет Правда, которая словно знает чистейшую истину и тоже наблюдает, и тоже ждёт того, чем закончится моя внутренняя междоусобная схватка между психическим расстройством и сильными слабостями.
В одиночестве и скромном томлении продолжаю исследовать закулисный мир обесценившегося золота... силиконово-ботоксный рай без регистраций и аутентификационных сообщений.
«Почему вместо лиц я вижу звериные рыла?» В какой-то момент появляется вопрос, ответ на который, в последствии, становится моей главной целью пребывания в городе Казино. Ещё у меня появляется дурная привычка ловить отражение в поверхностях и присматриваться к нему, но не из-за появившегося нарциссизма, нет! Из-за опасения увидеть вместо своего лица оскал животного.
День двести двадцать шестой.
«Я смотрю на него и вижу то, как он тонет в холодном отблеске пластмассового золота, жетонов, во внимании, оказываемом ему, и жду того, когда он либо сломается и клюнет на вторую ловушку, расставленную мистером Мамона, либо прозреет и увидит тонкий, прозрачный шнур лески, растянутый от одного уголка до второго уголка улыбки-растяжки этого демона... — думаю я, смотря на куражащегося бомжару, ставшего мне другом. — Господи! — обращаюсь к всевышнему. — Он так красиво обвёл вокруг пальца лукавого и теперь рискует быть обведённым!... Но я не имею права лезть к нему...» — мои размышления подводят меня к тупику под названием «самостоятельность».
— Старик... — шёпотом обращаюсь к своему другу так, чтобы он этого не слышал. — ...Старик... Я не могу тебе помочь... Я и сама прошла через это, — думаю я. — Я сама мажорка и вынуждена непрерывно противостоять тому мировоззрению, которое навязывает безумие дыхания души мистера Мамона, — думаю я, наблюдая пьяный танец «разговор с богом» в исполнении вырвавшего меня с карниза бытовухи мужчины. — Если я начну тебя спасать, ты, в ста процентах из ста, будешь повержен в этой битве хитрости, вежливости и рассудка... Ты сам должен увидеть уголь твоей собственной жизни, обёрнутый в позолоченную фольгу... Ты сам должен почувствовать то, как забрасываешь его в бездонное пространство сокровищницы неверного и им же, пропуская через газогенератор, подпитываешь работоспособность сердца внутреннего сгорания города Казино. Ты сам должен почувствовать то, как сгораешь изнутри, и завопить от этой всеобъемлющей боли в рвотном позыве, очищающем тебя от яда, который впитывает кожа каждый раз, когда ты касаешься жетонов, фишек и купюр, — тихо шепчу ему, пока тот спит, в попытке достучаться до его рассудка.
— Ох... родной... Я не смогу тебе помочь, не смогу спасти тебя, ведь, если я предприму попытки, ты меня возненавидишь... а я этого не хочу, — нашептываю я уже себе, стараясь успокоиться. — Поэтому это только твоя битва... Твой персональный бой с хитростью нашего гостеприимного хозяина.