День двести двадцать седьмой.
Подушечки пальцев... протектор отпечатков плавно скользит и натирает монету, вбивая в память выпуклые линии рисунка. Мои глаза обманывают меня. Столь отчетливо вижу это, что не могу поверить тому, что это Правда, и пытаюсь доказать себе обратное... и это моя самая большая ошибка. Я попал в этот капкан и теперь медленно чахну благодаря своей глупости... Никак не могу вырваться, выпутаться из этой страшной петли, верёвка которой скоро распрямится и, дёрнув на несколько сантиметров вверх, после обрушит растянутый, под тяжестью собственного тела, позвоночник.
«Наслаждайся!»
«Это все для нас!»
«Почему ты не хочешь оттянуться по полной?!»
Мой психоз приложил все свои усилия и занял место за пультом управления и начал погружение на самое дно. Мои сильные слабости заняли позицию нейтралитета и не лезут в эту разборку.
Правда молчит. Правда молча наблюдает. Правда создаёт иллюзию, что на самом деле всё в порядке и это запутывает меня ещё больше. Правда не принимает участия в разгулье, но и не останавливает мой психоз в оболочке меня. Ещё одна деталь, которую я отчётливо вижу: жалость в её глазах, и меня это бесит.
— Жалость — самое мерзкое чувство по отношению к... — произношу я, пытаясь восстановить обладание собственными руками и ногами. — Я не позволю испытывать жалость к себе! — Если бы я мог говорить, это был был озлобленный шёпот сквозь скрип зубов.
«Не давай ему вырваться!»
«Позволь ещё немного насладиться властью!»
«Подари нам эту приятную возможность сгореть до тла!»
Мой психоз обращается к рассудку, мирно беседующему с решимостью. Эта парочка решила не впутываться в наши разборки. Эта парочка даёт мне выбор: быть сильным и побороть искушение или поддаться... или окончательно попасть в искусную ловушку мистера Мамона.
День двести двадцать восьмой.
Я вновь на самом дне чертога своего разума. Я чувствую холод бездны, а бездна чувствует меня, как нечто живое, что можно поглотить и потешить свой кишечный тракт. В очередной раз путешествие спустило меня в невозвратную глубину, которая оставит отпечаток на моём и без того покалеченном сознании, сделав рассудок окончательно неуправляемым, самостоятельным, жутким и способным к... А вот этого я не знаю... не знаю, к чему способным.
Смотрю в зеркало. Чёрные круги усталости въелись в область лица под моими глазами и раздулись как у трёхдневного трупа. В стеклянных глазах я отражаюсь трупом самого себя и погружаюсь в зеркальную рекурсию своего взгляда. Под моими ладонями холодная раковина в золотых тонах. Кроваво-красный кафель давит на виски. Капли холодной воды стекают по лицу тонкими струйками и окропляют майку с тремя цифрами семь и большим кушем в старинных сундуках. Внезапно, за моей спиной мелькает букет белых, прекрасных, бессмертных роз с моего подоконника и... её глаза. Безжизненно холодные, на грани с бесконечностью пустоты.
— Она посылает мне шифровки в виде букетов цветов, — произношу я, после чего, направляю тонкую и мощную струйку воздуха, чтобы сдуть капельку воды, повисшую на самом кончике носа. — Она создала целое кладбище непрочитанных цветочных писем, пока я был в психушке, — вспоминаю я то количество букетов, что огромной кучей лежало около моей двери и не испускало прекрасный запах, а впитывала аммиачные испарения из человеческих секреций и их же животных потребностей.
Я смотрю в своё отражение и наблюдаю медленное преображение лица. Оно разделяется на две части и одна сторона принимает облик свихнувшегося на власти и бабках психоза, вторая же часть впитывает в себя всю решимость, внезапно появившуюся в голове. Один глаз пылает азартом и вожделением поиметь прогнивший мир. Второй глаз отражает презрение к самому себе.
На моей облысевшей голове, на затылке, появляется рука. Улыбка на стороне психоза исчезает, а на стороне решимости появляется. Сначала, рука резко направляет голову в холодную, ледяную воду, затем, когда я справляюсь с давлением и выныриваю, мои глаза вновь находят отражение, но я не успеваю осознать увиденное, так как рука вновь направляет вектор силы, только не в направлении воды, а в направлении зеркала. Слышу хруст битого стекла. Чувствую тёплую юшку, спускающуюся по лицу.
День двести двадцать девятый.
— Бомжара! Бомжара! Вставай, чёрт! Давай... да-а-ва-а-ай!... Чёрт...
— Что случилось?! Почему у тебя на лице вот это?!... Весь в крови, кретин... Что тут произошло?!
Раздаются громкие, звонкие щелчки ударов по щекам. Мои глаза приоткрываются и, как руки слепого без трости, облапывают всё, что возникает на их пути, после чего, в бессилии, опускаются вниз, теряя призрачный контакт с реальностью.