— Скажу честно, — сказал мистер Мамона. — Я хотел бы, чтобы кто-нибудь из вас троих остался, но я не могу оставить восстановленного. Это не честно — отобрать вновь приобретённую жизнь. Девушка... — мужчина облизнулся. — Ещё в прошлый раз я списал её проступок... — Правда хотела выступить, но, совладавши с протестующей натурой, засунула своё мнение в глубину собственного сознания. — ...списал её проступок и не могу себе позволить нарушить данное слово, — договорил мистер Мамона. — А вот ты... — он посмотрел на меня, — ...ты смог меня удивить и огорчить одновременно. — Добродушный хозяин сделал длинную паузу в своей речи, и никто не посмел вклиниться в этот временной промежуток тишины. — Скажи, как тебе удалось справиться с искушением?
— Позвольте, — ответил я максимально вежливо. — Мне пришлось разбить собственным лицом зеркало в номере, где вы позволили мне остаться, и ближе познакомиться с собственным отражением, чтобы подавить в себе невероятно сильное желание. — Я говорил так, как думал... говорил о том, что было истиной. — Я готов оплатить порчу имущества.
— Это удивительно! — мистер Мамона вскинул руки. — Просто удивительно! — Он несколько раз хлопнул в ладоши. — Конечно, были те, кто приходил ко мне и показывал не просто хорошие, а лучшие манеры во всём мире... После почти каждый ломался под тяжестью моего коварства и того искушения, которое внезапно появлялось в их пустых руках! Но ты... — он хмыкнул, —...если бы я верил в бога и ангелов, я бы сказал о том, что ты находишься под их защитой... или сам являешься таковым... ещё и честный до самого предела! Не то, чтобы тошно от этого, но ты смог заслужить мое искреннее уважение!
Услышав это, все мои сильные слабости залились в оглушительном хоре смеха, и из-за этого я пропустил дальнейшее, что говорил сын первого из падших.
— Мы можем идти? — спросила Правда. В её голосе была самая чистая надежда, которую когда бы то ни было слышал мой друг, вновь обретший и жизнь, и полноценное тело.
— Не в моих правилах строить козни или бросаться с кинжалом на спину тех, кто смог провести меня. — Мужчина громогласно рассмеялся. — Побудьте здесь ещё несколько дней в качестве моих дорогих гостей и после можете ехать... Посвятите несколько дней на сборы и разговоры со старым затворником, если вам несложно. — Голос одного из сильнейших демонов стал бархатным и по-отцовски добрым.
— Конечно, — сказал я и посмотрел на спутников, которые благодарно кивнули хозяину города Казино.
День двести тридцать второй.
Два дня мы пробыли в праздной неге. Двое суток мы готовились к продолжению нашего путешествия. Сорок восемь часов и приятные сборы разделили нас и возвращение на тракт. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут пролегли между нами и тайной...
— Интересно, что он задумал? — спросила Правда, когда наша компания сидела за столом сразу после того, как андроид присоединился к нам, восстав из...
— Мне тоже интересно, — сказал мой друг. — Мистер Мамона сказал, чтобы мы не покупали билеты и не выдвигались дальше самостоятельно. Мистер Мамона сказал, что сам отправит нас куда-то.
— Скажи... — начал я, не обращая внимания на разговор, начавшийся между спутниками. — У нас, у людей, есть ад и рай. Есть небытие... или что-то типа того — сказал я и посмотрел на друзей. — Короче, вы поняли... Так вот, к чему я об этом... Скажи, а что у вас? — Мой вопрос поверг и андроида, и Правду в тишину.
— Я... не знаю, — сказал мой друг. — Мы можем быть и можем не быть, — сказал тот. — Возможно, наши состояния можно охарактеризовать словами: «активировать» — и это самый первый запуск; «деактивировать», то есть, вывести из рабочего состояния и перевести в состояние утилизации; самое последнее и это как раз то, о чем спрашиваешь ты... «Реактивировать», — сказал мой друг, после чего сделал небольшую паузу для размышления над сказанным. — То есть, вновь ввести в эксплуатацию после деактивации... Сомневаюсь, что к нам, таким, как я, возможно применение понятия «смерть».
— Подожди... почему? — спросила Правда. — Факт того, что ты не ешь и не спишь, не говорит о том, что ты не чувствуешь.
— Да, ты права, но я действитель не могу чувствовать, — сказал он. — Нас делают без возможности чувствовать: боль, тепло, холод, грусть и все остальные прочие человеческие чувства, так как они могут нанести непоправимый вред нашей службе на благо завода, — сказал мой друг.