Мы вышли из здания, и я подметил следующее: совершенный хаос, творящийся здесь, и это меня смутило. В чём заключалось это отсутствие порядка: сотрудники были заняты своими делами и относились к клиентам как к приставалам-попрошайкам, что отвлекают от более важных дел. При этом все и каждый действительно были заняты своими, типа важными, делами... Кто-то рисовал, кто-то писал стихи, кто-то играл на музыкальных инструментах, кто-то пел... Ещё я даже увидел парочку, собиравшую невероятных размеров модельку из Лего.
Мы с трудом нашли автобус, который отвёз нас в город, но и до города мы не смогли добраться без нервов. Дело в том, что водитель оказался человеком очень тонкой натуры и не соглашался везти до того момента, пока весь экипаж не выслушал все его баллады под гитару и все было не так страшно, если бы не два крупных «но». Первое заключалось в том, что мужчина вообще не умел петь, и каждый звук, извергаемый его нутром, содрогал моё нутро в практически рвотном позыве. Второе заключалось в том, что он постоянно забывал слова и поэтому делал паузы, которые были необходимы ему для извлечения кусочков текста из недр памяти.
Как оказалось чуть позже, мы попали в самое странное место на всём нашем шарике. Этот город оказался городом музыкантов, поэтов, художников, артистов и актёров. Этот город жил по своим правилам совершенного отсутствия правил и следовал по беспощадному пути рандома, но при этом каким-то чудом бесперебойно работал и существовал, вопреки всему. Для меня, для андроида и даже для Правды всё происходящее вокруг не вписывалось в рамки понимания.
День двести тридцать шестой.
Мы позабыли о вечной проблеме денег из-за внезапно свалившейся на нас Удачи в пределах города Казино. Сейчас же ореол покровительства этой капризной мисс окончательно рассеялся и мы почувствовали внезапную нехватку финансов. Она обуславливалась необходимостью платить за бытовуху, плюс большинство из унесённых, сохранённых финансов мы потратили на аккумулятор для зарядки андроида, так как у мистера Мамона была лишь его локальная подзарядочная станция.
Мы с автоматизированным другом быстро нашли подработку благодаря общему настроению этого странного города. Также, благодаря общей расслабленности жителей этого города, мы получали приличные деньги за нашу отличную и воодушевлённую работу. Да, мы разрывались на двух складах, вкладывая все силы в две восьмичасовые смены и расходуя, в общей сложности, три часа на дорогу. Поэтому на сон и подзарядку нам оставалось около пяти часов, но этого было достаточно. Вот с Правдой все было сложнее.
— Сколько вам ещё надо заработать, чтобы отправиться дальше? — спрашивала она каждое утро и каждый вечер. — Давайте побыстрее покинем это место, пожалуйста! — В её голосе звучала не она, а её отчаяние. Я не понимал корней такого поведения... Впервые, с момента нашего знакомства, я видел её в таком состоянии.
— Что случилось? Что с тобой? — спросил я спустя три дня её затворства в комнате хостела. — Чем мы можем помочь тебе?! Скажи! — Я практически срывался на эмоции. При этом психоз, рассудок и решимость лишь молча наблюдали, и мне это казалось странным.
— Я. Не. Знаю, — сказала Правда, которая выглядела действительно плохо, которую действительно словно переламывало через колено. — Мне. Здесь. Плохо, — сказала она, и я будто бы увидел то, как человек отторгает внешний мир, старательно прорывающийся сквозь тонкую мембрану восприятия. Я словно смог рассмотреть колоссальную разницу между тем восприятием, которое было вшито под корку спутницы, и тем, которое навязывал город Творцов.
День двести тридцать седьмой.
«Татуированные баллоном стены заборов жилых массивов уносят меня вглубь, в самый центр беспорядочного движения этого города возвышенных чувств, томных вздохов и взглядов, кофе или вина и сигарет, самого дешёвого и дерьмового виски до рассвета... вечного стремления к мнимой свободе, навязанной самим восприятием жизни, принадлежащей натуре художника... поэта или писателя... музыканта...»
«Мне нестерпимо противен этот город... Здесь слишком много того, чего нет, никогда не было, никогда не будет в картонных коробках стеклянных и бетонных зданий, впитавших в себя серость... серость... серость и пыль... Отмершие частички человеческой кожи... Совершенно серые и лишённые жизни, как и девяносто пять процентов жителей, запертых в бытовой спешке, хронометрированной чётким графиком».