— Что «но»? — спрашивает мой роботизированный друг.
— Нет... ничего... — Я ощущаю обилие складок над переносицей и упираюсь взглядом в пол с таким усердием, что мог бы сдвинуть планету. — Просто... зависть... — Осознание прибавляешь скорости к ускорению свободного падения. Я чувствую волну презрения к самому себе, и она зависает где-то в районе кадыка рвотным комком, который я не готов извергнуть из себя... Не готов показать свою слабость тем, кто в праздном безделии коротает дни и наслаждается свободой мысли, творчества... Свободой, которой наполнена сама их жизнь.
— Зависть — это плохо! — морализирует андроид, с лёгкостью закидывая тяжёлые коробки и ящики на самый верх стеллажа. — Зависть способна поломать тебя... раздавить как букашку!
— Что ты можешь знать о зависти? — язвительно заявляю я, после чего мой друг останавливается. Он выглядит так, будто бы моё высказывание задело его. Словно в один миг он обрел не только разум, но и душу, наполнившую его эмоциями.
Молчание длилось практически минуту. Я смотрел на друга и пытался понять, что происходит но, этого было чем-то недостижимым, непостижимым для меня в этот момент, так как мои мысли, ведомые камнем зависти вниз, были способны лишь на жалость к самому себе. Осознав это, завтрак вновь подскакивает к кадыку, заставляя сорваться с места и побежать в поисках туалета.
«Я опустился до жалости к самому себе...» — моя решимость ругается матом и скручивает органы в спираль.
«Ах, ты... мразь!» — кричит новоприобретённая сильная сторона моего психического расстройства.
День двести сороковой.
«Я понял... я понял кое-что ещё... — Смотрю на ужасную картину. — Нет, это не город Творцов... нет... Творчество лишь прикрытие для ужасной истины», — все мои психические расстройства толпятся в моей голове, чтобы как можно лучше, чтобы как можно подробнее впитать каждый атом творящегося перед глазами акта, неподвластного для моего строго-квадратного понимания.
— Нет... это не город Творцов... — произношу я, шёпотом обращаясь к своим друзьям, когда мы сидим на пластиковых стульях, что уютно расставлены на террасе вокруг входа в заведение. — Это город изменённого сознания...
— Угу, — угрюмо кивает Правда. Её депрессия достигла точки равнодушия. Она похожа на андроида старых моделей с поддержкой односложных ответов на сложные вопросы, с возможностью выполнять требуемые действия, с алгоритмом сохранения целостности хрупкой оболочки.
— Почему? — Мой друг не видел того, что увидел я... Да даже если ему показать, рассказать, объяснить, думаю, он не поймёт того, о чём пойдёт речь. Сделает соответствующий вид, проанализировав базы данных и архивы, но не поймёт.
— А у вас есть возможность употреблять вещественный космос, чтобы изменять сознание? — спрашивает Правда, обращаясь к неодушевленному живому другу. — Магнитные волны?... электричество?... масла?... — Пере-недо-человек зависает на несколько секунд, которые ему необходимы для поиска и генерации ответа.
— Я думаю, нет, — холодно заключил мой друг. — А для чего вам, людям, необходимо это состояние? — вот, о чем спрашивает андроид и теперь мы сами зависаем, подобно компьютерам, чтобы обдумать и ответить, чтобы донести максимально достоверную информацию.
— Чтобы убежать, — отвечает Правда, глаза которой впитали в себя зазеркалье и показывают не то, что является отражением мира, а то, что показывает отражение её собственного сознания. — Чтобы спрятаться от мира... деструктивного, тяжёлого, страшного... — Её голос, он впервые лишился тех самых заинтересованных, игривых, звенящих своей красотой ноток. Сейчас Правда говорила с полным пониманием своих слов... даже больше... Она говорила с ненавистью к тем и к тому, кто связан с космическими веществами.
День двести сорок первый.
Наконец, мы скопили достаточно, чтобы покинуть этот город, жители которого не покидают собственных фантазий и пределов эгоизма, которые живут в рамках своего воображения и иллюзий, связанных с собственной уникальностью, гениальностью и отрицая факт заурядности, подражательства и идолоприконства перед самими собой.
«Не сотвори себе кумира, — проскакивает в моих мыслях каждый раз, когда я слышу кого-нибудь из жителей, кто взахлёб рассказывает о своих достижениях и планах на будущее.
— ...не сотвори себе кумира... — проговариваю я вслух, собирая продукты в целлофановый пакет.
«... это неправильная формулировка, — слышу в собственной голове голос проснувшегося рассудка. — Куда более правильно объединить первые две заповеди в одну, сказав: «Не стань богом самому себе», — думаю я, чувствуя то, как ручки пакета врезаются в плоть на моих пальцах. — «Хм... с чего бы такие мысли посетили меня?... Согласно каким таким событиям я думаю о религии?» — эти вопросы каким-то дальним выстрелом мелькают в моих мыслях.