— В каком смысле? — спросил я. — Вы чувствуете ломку или что, или как? — Я не понимал того, почему все, повально, сидят на медикаментах.
— Потому что каждого посещает такой страх, какой не хочется ощутить вновь, — проговорил мужчина, — Такой страх, который на контрасте с тотальным счастьем и творческими способностями кажется концом всего сущего... Многие из нас, кто не смог обеспечить себе порцию таблеток, уже не с нами, — сказав это, мужчина заплакал.
— Раз вы всё знаете об этом... раз вы всё прекрасно понимаете, как это работает... Почему вы не сопротивляетесь?! — спрашивает Правда, сознание которой бунтует против такого положения вещей.
— А в чём смысл такого бессмысленного бунта? — спрашивает пленник. — В том, чтобы собраться в одном месте и обеспечить быстрое устранение нас? И в чём смысл? Причём, подумай, в этом нет пользы для государства. Так что нас будут бить, унижать, использовать как куклу для запугивания... И что изменится? В наших жизнях станет больше боли, на этом всё и закончится, — проговорил наш заложник и повесил голову так, будто бы он отключился.
День двести шестьдесят первый.
— Эй! Э-э-эй! — Слегка похлопываю мужчину по его щекам в попытке разбудить. Он медленно поднимает голову. В его глазах густой туман, зрачки и радужки покрыты толстым слоем жидкого стекла. Мужчина медленно переводит свой взгляд с меня на Правду, а потом и на андроида. Ощущение такое, будто бы после этого короткого отключения от сознания в форме внешнего мира он забыл всё то, о чем мы говорили до этого.
— Таблетки есть? — спрашивает он, и мы понимаем, что мужчина всё помнит. — Дайте мне таблеток! — Его колотит так, словно в него вселилась тварь из потустороннего мира и так, будто бы это нечто проходит через ритуал экзорцизма. — Пожалуйста, каких-нибудь седативных или обездоливающих... прошу, пару дисков!... — В голосе мольба, вызванная приступом боли, которая и является той дымкой, окутавшей кристаллик глаза — ...хоть что-нибудь... быстро... пожалуйста! — Заложник сдерживает крик, вызываемый болью странной природы и неизвестной силы. Между тем, сосуды на его лице начинают плавно вздуваться, словно их накачивают большим количеством переливаемой крови.
— Кажись, он сейчас завернется... — испугано проговаривает Правда, которая не привыкла видеть человеческие страдания. Мне тоже внезапно стало не по себе и я даже забыл о той ненависти, которую испытывал по отношению к заложнику.
— Мы ничего не покупали из таблеток? — спрашиваю я у Правды, которая обычно занимается нашей с ней аптечкой и маслами для андроида.
— Нет! — резко отвечает спутница. — В этот раз мы обходимся без плохого самочувствия, мигреней и простуд, — проговаривает она. — Так что нам повезло, что мы не подсели на всю эту дрянь!
— Дай карту механику, — говорю я, обращаясь к Правде и переводя взгляд на андроида. — Ты быстрее сможешь сгонять в ближайшую аптеку и взять что-нибудь там... — Я ловлю себя на мысли о сочувствии и желании помочь этому человеку. — Мы должны ему помочь, чтобы узнать больше об этом месте! — Сочувствие и любопытство переполняют мои мысли и подпитывают все мои сильные слабости. Рассудок хихикает от предвкушения чего-то большого и странного. Психоз готов обгрызть ногти по самые пальцы. Паранойя и страх заняли сторону типа: «Меньше знаешь, крепче спишь» и умоляют не лезть в чужие дела.
День двести шестьдесят второй.
Андроид побежал на поиски аптеки, чтобы купить не столько препарат, сколько дурь, которая смогла бы унять боль и страх пленника, к которому остались вопросы. Мы с Правдой остались с мужчиной, который боролся со своими внутренними демонами, которому было больно и страшно и который был поглощен мультипликациями, что вдоволь насытили бездонное брюхо обыденности, соединившись в один сплошной психоделический поток кошмара.
— Что мы будем делать? —спросила Правда, по спине которой мерными рядами солдат шагали муравьи мурашек. — Я никогда раньше ничего подобного... точнее, подобное — да... но никогда раньше в такой странной форме... — проговорила она.
— Знаешь, — ответил я, — в моей практике вообще не было подобного. Да, я видел то, как люди ловят бельчат, допившись до кондиции единения со вселенной и танцев под колонкой, но никогда ничего, связанного с наркотой... Как-то, до этого момента, эта сторона многогранности нашей жизни отворачивалась от меня. — Я просто смотрел за мучениями мужчины и мне казалось, что я частично ощущаю то же самое, что и он.
— И для чего мы тут остались? — спросила Правда, которая отвернулась от извивающегося, стонущего тела. — Мы ведь бессильны... и от этого так паскудно внутри... Плюс все разрывается от звуков и от того, как всё это проистекает.