— Ты права. — Я грустно повесил голову и ощутил свою никчёмность. — У нас точно вообще ничего нет, чтобы дать ему? — В моих словах мелькнула надежда.
— Точно. Ничего. Нет, — проговорила моя спутница. — Здесь мы не закупались препаратами. Мистер Мамона снарядил нас добротной сумкой на все случаи жизни, словно заранее зная о том, что мы тут задержимся на неопределенный срок. Там даже были отличные антидепрессанты, которые, время от времени, я принимала в своём городе, чтобы заглушить тоску. Кстати, именно их я и пропивала тут, чтобы не искать крючок с подвешенной на нем курткой Бейна.
«Оказывается, она нас понимает...»
«Она понимает нас намного больше, чем казалось вначале...»
«Правда понимает тебя напрямую, без скрытых подтекстов... вот поэтому вы... мы и идём вместе!»
Мой психоз начинает восторженно вопить в моей голове, и этот звук сливается со стонами пленника и переходит в резонирующее состояние, что оглушает и пронизывает меня теплом и холодом одновременно.
День двести шестьдесят третий.
На наших глазах мужчина умирал от ломки, и это было чем-то абсолютно страшным. Даже убийство тех ублюдков со свалки не воспринималось так... жёстко... жестоко... потому что там всё решало мгновение, без мук, а тут словно длительная, сильнейшая и невероятно ужасная пытка выбивала из хрупкого тела то, что называется душой.
— Да где же механик?! — проговорила Правда, вернувшись с небольшого, импровизированного дозора на входе в тот амбар, где был наш пленник. — Он вообще собирается возвращаться или решил скрыться, повесив на нас это тело?! — Девушка была крайне недовольна.
Я понимал все переживания спутницы. Она не хотела впутываться в столь мерзкое дело, в котором может самообразоваться труп. Плюс девушка морально не могла выдержать того давления, которое производил корчащийся и стонущий от ломки мужчина, и, скажу честно, мне тоже было нестерпимо тяжело и хотелось уйти, но я должен был оставаться здесь, чтобы проследить за ним.
«Хорошо... он рассказал о том, по какой причине город стал таким, какой он есть, но что это за место?!» — подумал я, и тут же обрёл ответ благодаря своей решимости.
«Это территория старой фармакологической лаборатории, где производились первые прототипы и дальнейшие препараты. Это то место, где проводились тесты и эксперименты над жителями города, и это то место, где был выведен один, или не один, мощный наркотик, — голос решимости говорил логичные и очень правильные вещи, в которых действительно был смысл. — И, кстати... вы уверены, что хотите накачать наркомана дурью? Вам не кажется это жестокостью?» — спросила моя решимость, которая выдвинула несколько своих догадок, которые были очень сильно похожими на истину.
«Нет... — отвечает рассудок. — Это не совсем жестокость... — У моего мировоззрения своё мнение на этот счёт. — Это необходимая жестокость.... необходимая, чтобы добыть информацию... необходимая, чтобы выбраться отсюда... не с пустыми руками!» — мой рассудок прав, и нам придётся пойти на этот шаг, который включает столько необходимой жестокости, сколько не унести на одних плечах... один не сможет нормально справиться с ношей, в которой мы толкаем человека на это пластмассовое существование, по причине того, что мы не можем обеспечить ему быстрого исцелением от недуга... и по причине заинтересованности в получении информации.
День двести шестьдесят четвёртый.
— Вот вода и колёса! — Слышу крик где-то вдалеке. — Успел?! — Это наш механический друг.
— Давай бегомее! — голос Правды голодной пираньей вгрызается в мрачную атмосферу, заполнившую опустошенность склада. — Дави на свои стальные палки, иначе будет поздно! — кричит она, и я понимаю, что она различает андроида подобием чёрной точки в багровом небе рассвета.
Я наблюдаю за тем, как на глазах пленника появляются кровавые слёзы. Я слушаю его слабое бормотание, в котором содержатся мольбы и проклятия, в котором сокрыты его не детские анимационные мультфильмы, в которых его тело растворяется в кислотно-щелочной среде сознания. Я наблюдаю за этим, попутно слушая причитания, смех и ворчание моих внутренних слабостей, из которых выделяется психоз.
«На этом месте мог быть ты».
«На его месте могли быть мы».
«Ну, что... ты все ещё веришь в красоту и глубину этого мерзкого мира?!»
Последний из голосов моего психоза выбивается, задавая не самый ожидаемый из вопросов. Это провоцирует меня отвернуться от входа и вновь посмотреть на изнывающее от агонии тело.
«Кровавые слёзы... вздутые сосуды на лице, шее и руках... И это один представитель из сотен тысяч населения, — подумал я и тут же представил один вариант развития событий, к которому подмешалось воспоминание о месте, в котором я успел побывать. — Если прекратить производство и сбыт фармы, то этот город подвергнется страшному геноциду, превратив это место в подобие того города, который был на противоположном берегу от свалки. Совершенно пустой, совершенно непригодный для жизни из-за тотально отравленной ботулинной воды и из-за мусорного ветра, что не дает сделать вдох».