— Ты думаешь, мы правильно поступили, отвязав его? — спрашивает мой друг. — Ведь... надо было сдать этого нарика в отделение! — Он не понимает логики нашего с Правдой решения.
— В этом нет смысла, — сказал я. — Мы чужие здесь и, как бы ни было паршиво, мы слишком слабы, чтобы повлиять хоть на что-нибудь. Посмотри, даже все вместе жители этого города не способны оказать влияние на обстановку.
— Какие же вы, люди, слабые и разобщенные, — произносит киборг, сканируя меня своим осуждающим взглядом.
— «Человечество» уже давно не про объединение... «Человечество» уже давно о том, как скрыться от окружающих в персональном пространстве, полном собственного упадничества, — произношу я и чувствую весь пафос сказанного, и от этого становится тошно, это вынуждает прибавить к вышесказанному. — «Человечество» — это о том, как прикидываться разумным существом, предполагая свое величие... — немного помолчав, проговариваю: — Как же я мерзок...
— Почему? — удивился андроид.
— Потому что даже это звучит с большим пафосом, чем предыдущее... и это мерзко, — отвечаю я, чувствуя себя куском дерьма.
День двести шестьдесят седьмой.
Мы совершили все те действия, что планировали совершить накануне. Наконец, мы устроились в автобусе на противоположном полюсе от водилы. Ехать предстояло двадцать три часа. Правду колбасило от сильнейшей простуды. У нашей спутницы был жар, вышибающий холодный пот из пор, тяжёлое дыхание из лёгких и редкие стоны, вызванные выкручивающимися от высокой температуры суставами. Мне и андроиду было страшно за нашу подругу. Нам было обидно в очередной раз быть бессильными. Мы даже предлагали взять для неё что-нибудь от простуды, и это при том, что мы понимали идиотизм нашего предложения.
— Вы совсем что ли... фанаты пить зелёнку?! — спросила она после нашего крайне дурацкого предложения.
— В смысле? — Киборг дернул головой из-за не знания или не понимания применения некоторых устойчивых выражений и идиом.
— Есть высказывание такое... — буркнула Правда и посмотрела на обретшего душу механического друга. — Если ранка в голове, надо пить зелёнку, — пропела она с издёвкой в хрипящем от простуды голосе.
— Не понял. — Наш друг ещё раз мотнул своей головой и уставился на меня в надежде на более детальное разъяснение.
— Не парься, — единственное, что я смог ответить. — Она имеет в виду, что мы несём чушь, а должны нести её... — ляпнул я и тут же пожалел об этом.
— Что?! — хихикнул пере-недочеловек. — Что ты сказал?! — Наш друг был бесконечно умён, будучи маленьким ребёнком. Он только начал познавать этот бескрайне унылый, по-Мариански бездонный и красивый мир.
— Не парься... — сказал я. — Просто не парься. — Я махнул рукой. — В сказанном, кроме дружеской усмешки, ничего нет. Так что не думай об этом слишком много.
В итоге, мы так и не купили никаких лекарств для Правды, понимая опасность такого решения, особенно в связи с тем, что всплыло об этом городе, как тело в мёртвом море. Так что, терпеть, единственноеЮ что ей оставалось... целых двадцать три часа дороги и ещё несколько часов, пока мы не найдём место для временного ночлега и аптеку. Думая об этом, я вернулся в город цветов и фруктов и вспомнил то количество пенициллина, которое поглотил мой организм.
«Хорошо, что органы не отказали», — подумал я, после чего достал из кармана билет и посмотрел на название следующего города...
День двести шестьдесят восьмой.
Правда потихоньку бредит во сне. Правда нашёптывает и хрипит страшные истории про наш невероятный мир. Правда даже не до конца понимает того, что с ней происходит. Правда изредка приоткрывает свои удивительные глаза, охватывает своим взглядом салон душного автобуса и, сказав что-то в стиле: «Да ну на хер!», вновь проваливается в состояние на грани с кошмаром, намазанным, как масло на хлебушек реальности и присыпанным сладким сахарком грёз, и не одухотворяющей реальностью.
— Как только окажемся в городе, нам надо найти больницу, — произношу я, обращаясь к механическому. — Сами, увы, мы не сможем помочь... Так что нам придётся снять ещё немного с карты и быстро искать халтурку.