«Они смотрят вглубь своих собственных жизней, — сказал рассудок. — Они смотрят в непредсказуемую серость и видят одну дорогу...»
— Какую? — спрашиваю я, не до конца поняв того, что именно хочет сказать мой рассудок.
«Дорогу в никогда, в никуда... — сказала моя решимость. — Они никуда не идут, поэтому они смотрят в никуда. И, смотри, эти холодные капли... это не дождь...
— А что это? — Я не могу понять свои собственные мысли, что шагами Гулливера обгоняют жалкие потуги лилипутов.
«Это... их... слёзы?... Слёзы, — проговаривает моя нерешительность сначала с вопросительной интонацией, а потом с недосказанностью. — Это не дождь, это слёзы пустышек... — проговаривает одна из моих главных и сильнейших слабостей. — Даже проживая семьями, и ты это видел, жители этого города рассасываются, разбиваются по углам, чтобы влачить своё существование, полное недоверия, сомнений и персонального пространства».
— Откуда ты знаешь, что это слёзы? — спрашиваю я у своей нерешительности, но она замолкает, оставляя после себя длинную, неловкую паузу.
«Если бы ты наткнулся бы на это место в начале своего путешествия, мы остались бы здесь, — звучит голос рассудка. — И попробовали йогу в гамаках по видео-самоучителю о вязании узлов».
День двести восьмидесятый.
«Я раньше не понимал того, почему у людей рвёт башню от ежедневной монотонной работы. Я раньше не мог осознать того, что такое усталость... моральная, эмоциональная опустошённость, которая образуется в теле от взаимодействия с работой, которая не по душе, или с той, которая приносит искреннее удовольствие, но которой чересчур много. Работа, как губка, как грунт, как бетон под босыми стопами, и она вытягивает из тела и из души всю одухотворенность, весь полёт, спуская с небес на... ну... вот сюда... Я даже не могу подобрать подходящий эпитет, чтобы описать гамму своих чувств, которые испытываю к противоречивой реальности, наполненной парадоксами».
«В моей груди клацает мембрана, клапан. Следуя всем тенденциям современной моды, какой-нибудь креативщик мог бы назвать данный механизм смарт-метрономом, запатентовать название и подгребать йоты в свои кармашки... и сколько бы он не пытался туда положить, на дне было бы ровно ноль... я чувствую то, как этот прибор работает. Не так, как кожаные... нет... я чувствую его совершенно отчётливо, осознанно, подконтрольно, на основе показаний датчиков. Все они укомплектованы в оболочку меня там, где у кожаных находится диафрагма... чуть ниже этого места. Там, в сплетении проводов, отходящих от магнитных и пневматических датчиков, я чувствую свою душу. Не знаю, как описать это, но я её чувствую так, словно могу извлечь из себя, положить на стол и забыть там, где и оставил. И теперь, некоторое, пускай не продолжительное время, побыв настоящим человеком, я хочу так поступить... хотя бы на время... и теперь я прекрасно понимаю жителей города Творцов, что хотели и сбежать от депрессии, принимая препараты, и заработать денег на этом... и теперь я прекрасно понимаю жителей города Тишины...»
«Они, все — часть собственной матрицы. Они все — ячейки одной многоуровневой платы и все вырабатывают электроны. Они все в круглосуточном режиме питают не только город, впрыскивая в его желудок нектар из денежных единиц, но также своей жизненной силой они накачивают демона сети. «Одиночество» — одно из его имен, и он искусно правит своим тихим миром, создавая миллиарды иллюзий заинтересованности, присутствия... жизни».
День двести восемьдесят первый.
Я в изоляции. В небольшой белой... палате?... что больше похожа на небольшой персональный офисный кабинет. Белый, как снег. С койко-местом. С офисным стулом. С офисным столом, с компьютером, подрубленным к всемирной сети. То есть, с тем, от чего меня тошнит.
Интересно, где бомжара и механический? Они пропали из моей жизни... как-то внезапно. А я оказалась здесь. Не помню как и почему, и до сих пор не до конца понимаю того, что это за больница такая.
Моя первая реакция была бесподобной. Я пришла в себя в этой комнате и, конечно же, испугалась. Я почувствовала панику. Её сильные руки взялись за меня и не кисло мотнули в стороны. Я закричала. Через несколько секунд в помещение ворвалось двое мужчин в костюмах биологической защиты. Это, конечно, напугало меня вдвойне, и я постаралась выбежать в образовавшуюся дверь, но мне не дали этого сделать, накачав седативным.
Я пришла в себя спустя несколько часов крепкого сна. Голова была лёгкой, словно оттуда ложечкой с силиконовым краями аккуратно достали все мысли. Я очнулась и села на своей постели и посмотрела на монитор компьютера. Было лишь одно желание — размолотить его в мелкие черепки и обломки, но здравый смысл не дал мне этого сделать. Вместо это я лишь попросила прислать ко мне того, кто сможет всё разъяснить. Я уже знала, что за мной наблюдают, и поэтому встала посреди комнаты и просто попросила об этом.