— Здравствуйте, я ваш лечащий врач и я готов ответить на любые вопросы.
— Как я здесь очутилась?
— Вас принесли двое мужчин. Один — совершенно лысый и какой-то мрачный и второй — огромный, молчаливый.
— И что я тут делаю?
— Вы находитесь на лечении. Вас доставили сюда в крайне плохом состоянии. С того момента прошло несколько дней.
— Несколько... это сколько?
— Примерно дней десять назад. Всё это время вы спали, вам было совсем плохо из-за лихорадки. Но, я смотрю, вам стало лучше.
— Когда ко мне придут?
— Кто?
— Ну, те, двое... Они же навещают меня?
— Что вы! У нас так не принято! Только когда вы будете здоровы, наша регистрация свяжется с ними, чтобы они смогли забрать вас. И, кстати, хочу вас уверить в том, что они думают о вас, так как на следующий день после вашего размещения они устроили грандиозный скандал с требованиями впустить. Мы смогли достичь некоторого консенсуса...
Я слушала этого человека в костюме, но не офисном, и мне становилось приятно, что друзья думают обо мне.
День двести восемьдесят второй.
Мне остается надеяться на Правду. Если она не поторопится, я растворюсь в этом городе Тишины, словно таблетка аспирина в воде. Я рассыпаюсь здесь на атомы и не сможет дефибриллятор реактивировать процесс сокращения моего сердца. Единственное, что заставляет меня держаться на плову, — это телефонные разговоры с механиком, который отказался от комнаты, чтобы не тратить бабки и теперь проводит все время на складах, прерываясь лишь на подзарядку.
«Вот она, суровая реальность, в которой, рано или поздно, компанию раскидывает по разным углам».
«Почувствуй это тотальное одиночество! Почувствуй то, как оно смешивается с твоей никчемностью и превращается в ненависть к самому себе!»
«Как думаешь, для чего в каждой квартире, в каждой такой пенобетонной клетке, есть окно и располагается оно ровно напротив двери?»
— А-а-а! — я ору посреди улицы, и это второй мой подобный приступ. Первый случился на съёмной хате, и за это мне вынесли строгое предупреждение с пометкой «Нарушение личного пространства жильцов посредством повышенной громкости своего голоса». Получив такую формулировку, я усмехнулся: «Как бы на это отреагировали мои соседи сверху?... как бы они отнеслись к тому, что им запрещают ругаться, трахаться, двигать мебель, скрести по углам и осуществлять вечный ремонт?». Поэтому я ору посреди улицы и уже жду того, когда ко мне направится наряд правоохранительных органов, которые иногда встречаются мне на улицах города тишины.
«Ты прекрасно знаешь...»
«Ведь, признайся, ты давно понял!...»
«Ты прекрасно знаешь то, почему окно находится напротив двери!»
Мой психоз громко смеётся, сводя меня с ума. Мой рассудок тоже смеётся. А та единственная, здравомыслящая черта, что носит гордое имя Решимость, отмалчивается, словно полностью удалив своё присутствие в моем теле.
«Как много чёрных мешков ты должен увидеть?»
«Скажи, сколько таковых ты встретил сегодня?»
«Интересно, как они все ещё поддерживают существование и следят за демографией?»
Мой психоз сводит меня с ума, и это учитывая тот факт, что я уже сошёл с ума...
— Заткнись! — кричу я, пока мои руки заламывают мужчины в полицейской форме.
День двести восемьдесят третий.
Здесь нет ни баров, ни кабаков. Здесь нет ни кинотеатров, ни молов. Я впервые сталкиваюсь с явлением гладкой урбанизации и, если сравнивать места и центры увеселения с мозговыми извилинами, то кусок жира и воды этого города похож на совершенно гладкую полукруглую вещь, фактурой похожую на хрустальный шар для гадания.
«Какой-нибудь шарлатан может неплохо заколачивать наличку, —подумал я, внезапно посмотрев на жителей, как на однородную творожную массу с плюс-минус одинаковой биографией. — Можно использовать один и тот же шаблон и раскатывать по фантазиям проблемы, недомолвки, сомнения и зарабатывать на этом неплохие грошики! Самое паршивое при этом — это доверчивость и постоянная, неиссякаемая вера человечества в чудеса, которых нет...»
«Скажи, а ты веришь в чудо?»
«Ты веришь в чудо или просто хочешь верить тому, что ты веришь?»