«Кто это рядом с тобой? Чья душа боится и плачет во тьме, когда вокруг лунный свет?» — Хозяин смотрел на меня строго, и я слышал внутри себя его мысли, такие чёткие и ясные, как никогда.
— Эй, он здесь, — оглянулся я на своего спутника. Тот вздрогнул и запрокинул голову. О, что за ужас был в его лице.
— Я… Я… Разве он не пугающ?
Снова я посмотрел на Хозяина. Тот улыбался, хоть его улыбку можно было только почувствовать. Я слышал, как мой спутник поднялся, словно собрался бежать, но сам только сделал шаг вперёд и протянул к Хозяину руку.
«Как это забавно!» — Хозяин холмов и леса почти смеялся. И вся ночь ожила, закружилась, затрепетала листвой, обняла нас ароматами.
— Страх твой не здесь, но внутри тебя, — объяснил я. — Разве Хозяин сейчас представляет угрозу?
Он был огромен, прекрасен и голову его венчали рога. Он был совершенен, эфемерен, он был вездесущ, и во всём чувствовалось его дыхание. Но в этом не было причин пугаться.
Спутник мой не отвечал, но взгляд его стал осмысленным, наверное, оковы страха спадали.
«Ты привёл мне смешное дитя», — услышал я слова Хозяина.
Снова всё замерло, и даже соловьи замолчали. Молчали холмы, молчал лес, небо казалось лишь рисунком тушью. Луна вычерчивала тени. Хозяин стоял над нами, и его свет был ярче лунного во много раз.
А потом он протянул руку, и я отступил, понимая, что он обращается вовсе не ко мне. Спутник мой уже без опаски встал на полупрозрачную ладонь и вознёсся прямо к лицу Хозяина. Я знал — за светом он увидит сейчас полные вечности глаза. Некогда я тоже смотрелся в них, смотрелся, понимая, что ещё секунда — и я уйду с ним, чтобы никогда не возвращаться в мир живых, навсегда оставшись в мире духов и только.
— Прощай, — сказал мне мой спутник. Над лесом пронёсся порыв ветра, и они оба исчезли. Лишь луна всё так же сияла с небес. Я отвернулся от её яркого лика.
***
Я вернулся домой под утро, в предрассветном тумане. Сумрак стлался по городским улицам, стояла удивительная тишина. Мне хотелось остаться здесь и раствориться во влажной мгле, но я упрямо добрался до двери. Это желание на самом деле ни капли не было моим собственным, я не слушал его.
В доме было как-то особенно пусто, и даже камин не утешал.
Неужели я жалел, что мой спутник прошёл тем путём, который некогда был предложен и мне? Или на самом деле в этом всём виделось мне что-то иное?
Как тяжело было собрать мысли.
Поднявшись в спальню, я лёг на постель и очень долго смотрел, как первые солнечные лучи пробираются на мой потолок. И, конечно, не заметил, когда задремал.
***
Хозяин леса стоял надо мной, я чувствовал, как он улыбается. Мне ни капли не было страшно.
Здесь, во сне, у Хозяина был голос.
— Отчего ты печалишься? — спросил он.
— Не знаю, знал бы — не печалился бы, — я выудил варган из кармана.
— Интересный ответ, — усмехнулся Хозяин. — А я пришёл сказать, что дар твой мне по вкусу.
— Он — не дар.
— Это для тебя так, — Хозяин засмеялся, и вокруг нас заклубился туман. — Играй же, играй, играй…
И я играл. Варган пел, унося меня к небу, к звёздам. Лунный свет купал меня, холмы и леса под ногами отвечали хором. Это был чудесный сон, полный силы и света.
Сновидение, из мира которого совсем не хотелось уходить. И всё же…
Я проснулся, и было ещё утро. Сколько длился мой сон? Совсем недолго и целую бесконечность.
Он принёс мне покой и новые вопросы, но всё же прежде всего я был благодарен ему за другое. За голос. Не за чистое и ясное звучание слов, что отдавались внутри меня, а за настоящий и живой смех Хозяина холмов и леса. Таков был дар для меня.
А что мой спутник?
Он наверняка нашёл счастье. Ведь в том мире духов, куда впускает Хозяин холмов и леса, не существует несчастий. Совсем никаких.
========== 132. Начинающая путь ==========
Снова мой путь лежал через холмы, сквозь разросшиеся травы, мимо цветущего боярышника и отцветающего тёрна к дубраве, уже зашелестевшей молодой и сочной листвой. Солнечный свет узорами ложился на тропу, проливаясь сквозь кроны деревьев, перекликались где-то в вышине птицы, пел жаворонок, да в отдалении изредка отрывисто вскрикивала кукушка.
Я знал — за лесом, за второй грядой холмов волной накатывает грозовая туча, но двигалась она столь медленно, что до её появления здесь оставалась маленькая вечность. Вскоре я уже оказался под сенью дубов, и теперь мне было прекрасно видно, как переливаясь сизым и пепельным, фиолетовым и лиловым, туча наползала с севера.
В воздухе пока не пахло дождём, только резковатый медовый запах цветущих трав висел в воздухе. Ветра почти не было, он спал где-то в ветвях, иногда чуть тревожа листву.
Казалось, весь мир не замечает, как мягко подкрадывается ненастье. Мне же только оно и было нужно.
Пока туча подбиралась ближе, я сбросил рюкзак и, торопясь, сбросил с себя рубашку, оставшись обнажённым до пояса. Если бы у меня хватало времени, я исчертил бы кожу множеством знаков, но сегодня на это не оставалось ни одной лишней секунды.
Я сбросил и обувь, трава приятно холодила ступни. Остановившись в центре поляны, там, где на самом деле высились огромные врата, незримые никому, кроме странников вроде меня, я почти забыл, как дышать.
Померкло солнце — туча наконец-то добралась до него, откусила кусочек, распробовав, а потом и сожрала целиком, отчего в её разросшемся брюхе появились жёлтые блики.
Она наползала неспешно, но всё же быстрее, чем раньше, и вот уже закрыла почти всё небо собой. Птицы примолкли, а ветер проснулся. И с первым же порывом донёсся глухой отдалённый рокот. Гроза пробудилась внутри сизой своей крепости.
Когда ударила первая молния, я закрыл глаза. Мне и без того было видно, куда наступать. Стараясь не сбиться с шага, я сделал несколько первых движений, ещё робких, ещё несовершенных. Первых движений танца, который я задолжал майской грозе.
Капли коснулись кожи, побежали вниз, одна за другой. Дождь начинался несмело, редко ударял по листьям и травам, но всё же разошёлся, внезапно застучав дробью, задавая мне быстрый, почти невозможный ритм.
Снова сорвался грозовой раскат, и с ним вместе помчался я, полетел по кругу, чувствуя и себя, и собственное тело, и дождь слитыми в едином порыве. Волосы мои сразу промокли и теперь били по плечам, я не открывал глаз, но знал и чувствовал, как смотрит на меня гроза.
Молнии били так близко, гром грохотал, не умолкая, и наш танец был сплетением жизни и смерти. Я слышал сквозь шум ливня, что дерево рядом со мной загорелось. Потянуло терпким дымом, горечью, но эта шутка грозы не могла ни напугать меня, ни сбить с шага. Круг за кругом проходил я у самого портала, чтобы гроза разошлась сильнее, лучше напитала землю, отдала всю себя майскому миру.
Я промок насквозь, моя кожа прониклась водой настолько, что я и сам стал дождём, и каплями, и даже смеющейся грозой. Это мои молнии ласкали землю и взрывали облака, это мои струи бежали ручьями по склонам холмов, увлекая с собой сухие травинки и мусор, это мой смех разносился громом по небосводу.
Это всё был я.
И это всё был не я.
Возможно, я даже потерял себя в этом торжестве стихий.
***
В себя я пришёл много позже.
Я лежал на сырой траве, и мне всё равно не было холодно. Надо мной шелестела влажная крона дуба, сквозь неё проглядывали бело-синие клочки неба. Облака почти разошлись, от тучи, что громадиной нависала над холмами, не осталось никакого следа.
Наверное, я бы не двигался ещё долго, если бы не голос, что окликнул меня, вырывая из размышлений:
— Странник?
Мне пришлось сесть и обернуться. Я не знаю этой девушки, никогда прежде не видел её, но она, очевидно, прекрасно знала, кто я сам.
— Да? — уточнил я, не зная, что же тогда ей ответить.
— Мне обещали, что здесь я найду дверь, но тут — только ты, — она качнула головой.
Я видел, что она шла сюда сквозь ливень, опасаясь грозы и ветра. Её платье промокло, волосы висели влажными прядками, даже глаза, казалось, набрали чрезмерно воды, так и блестели переполненными омутами.