Одинокие, одинаковые.
Здесь лежал грех её сердца, здесь.
Она мечтала бы лишиться плоти, сознания, всего, лишь бы не встречать рассвет именно тут.
Враг, ставший другом, безмолвно смотрел на неё. Венец заставил её голову склониться, дождь подарил слёзы, которых сама она давно лишилась, и в каждом жесте, в каждом шаге проглянула хрупкость и нежность, как будто она никогда не велела умирать ни одному живому существу.
— Оно останется здесь, напоминать живущим, что они могут сотворить с собой, — сказал враг.
— И я останусь здесь, — она смотрела на крест, к которому кто-то прикрутил мягко сияющий в пробуждающемся проглядывающем через тучи свете меч.
— Нет нужды приносить себя в жертву, — напомнил враг.
— Есть нужда в искуплении, — возразила она.
Снова их укрыло тишиной, солнце поднималось, но тучи не давали его увидеть. Среди ливня, в окружении мертвецов, она почувствовала, что давно должна была сделать только один шаг.
Тут же ей стало нестерпимо страшно и жаль себя.
И это был сигнал к тому, что медлить нельзя.
***
В тот день тучи всё-таки разошлись, солнце устало оглядело поле, полное крестов, поле, где кружили чёрные птицы, где чёрный всадник с бесконечной скорбью смотрел на королеву, что принесла себя в жертву, кинувшись на меч, надёжно закреплённый на кресте.
***
Я отодвинулся от сферы, удивлённый и потрясённый до глубины души. Эта история на самом деле не имела конца. Сумела ли она остановить кровопролитие своей последней жертвой? Чего на деле хотел всадник?
И почему, почему есть такие миры, полные бессмысленного убийства?
Я не знал и не искал ответов.
На подоконник распахнутого в июльскую ночь окна сел ворон. И я кивнул ему, точно это именно чёрная птица принесла мне сегодня сферу, наполненную скорбью и ливнем.
У нас не было ливня, чистоту небес украшали звёзды. Но в моей душе всё же лил дождь.
========== 202. Фонарный свет ==========
Шёл дождь, он казался бесконечностью, он выливался словно из ниоткуда, а тучи, что нависли над городом, на самом деле будто бы никак не сочетались с ним, существовали отдельно, а может, даже пришли из другой вселенной. И я заблудился в этом дожде, прямо между струй, долго искал себя, но не обнаружил ничего, ровным счётом ничего… и никого.
Однако как бы ни было странно не ощущать отчаяния, в момент этих блужданий я был поистине счастлив. Настолько, насколько это вообще было мне доступно. Странным вкусом обладало это счастье, оно было полновесным, но эфемерным, и какой-то миг я, конечно, утратил его так же просто, как и обрёл.
Наверное, тогда же я окончательно потерялся.
И никто, совсем никто не смог бы найти меня.
***
Я стал фонарным светом, размытым во влажно блестящем асфальте. Я обратился туманом, растёкшимся в сумерках, рассыпавшимся и потому почти незаметным. Я принял в себя сущность капель, едва ощутимой взвеси, что наполнила городской воздух.
И наконец, я стал самим этим воздухом, чуть коснулся выгнутых крыш и взмыл лёгкими облаками к звёздам, что внезапно взглянули на землю.
Кто мог бы соткать меня снова в прежнюю форму, кто сумел бы собрать меня, настолько рассеявшегося?
Можно ли было назвать это потерей себя?
***
Я снова переживал трансформацию, то ли выпадая росой на жестяное нутро крыш, то ли оказываясь внезапным инеем на тонких ветвях, то ли весьма странным образом поднимаясь вместе с травами, что жаждали увидеть восход солнца.
Мне казалось, что я лечу со стрекозой, а потом вдруг падаю тяжёлым шоколадным на вид жуком, чтобы раскрыть новые крылья только у самой земли и, взлетая, задеть хрупкими лапками колосок травы.
Я становился вороньим криком, разносился над городом, и сразу после того скатывался по водосточному жёлобу как жалкая соломинка, которую обронила птица, желавшая подлатать своё гнездо.
В тех нескольких минутах, что отделили меня внезапно от ночной темноты, подбросив вплотную к рассвету, я снова был и туманом, и зданиями, чьи стены увлажнились от дождя, и мостовыми, по которым неслись ручьи. И опять, опять вернулся фонарным светом, старающимся обогреть кого-то, кого-то, кого я совсем не знал.
***
Когда солнечный край выглянул из-за отрисованной акварелью линии горизонта, я уже был светлячком, пойманным в стеклянную банку. Мне бы биться о край, в тщетной надежде разрушить стекло, но я лишь мирно горел, будто ничто другое мне и не было нужным и важным.
Я лишь мирно сиял во вновь сгустившейся темноте.
Рассвет так и не наступил, затерявшись где-то меж зданий, а затем среди стволов деревьев, и тут же превратившись в закат. И тогда я подумал, что не только сам прохожу через сотни тысяч смен формы, но и мир, этот мир вокруг на самом деле тоже всякий раз меняется, стремясь к чему-то, мне неясному.
Впрочем, мне не известно было даже то, отчего сам я никак не мог найти успокоение в одном и цельном, в чём-то абсолютно конкретном.
Я не посмел бы утверждать, сон вокруг меня или явная явь.
***
Позднее я нашёл себя дымом, что медленно восходил вверх в проулке, поднимаясь от курящейся палочки благовоний. Кто и зачем оставил её именно тут, на старом щербатом подоконнике, среди кирпичного колодца, в который даже небо заглядывало с неохотой?
Я поднимался вверх, всё выше, неся внутри себя аромат, который сам не мог ощутить, и ничто, ничто не могло остановить меня.
И сразу после того я увидел себя ветром, вихрем, воздушной силой, что трепала бельевые верёвки и кружила палую листву, хотя по-настоящему в этом городе всё ещё царило лето, странное лето.
***
Он поймал меня в ладони, когда я был всего лишь птенцом, выпавшим из гнезда. Уже секунду спустя я стал самим собой, а он обнимал меня за плечи, вглядываясь тёмными глазами в мои, что ещё наверняка хранили в себе все цвета, все оттенки, все полутона того, чем я успел побывать в этой реальности.
— Мой мир опасен для странника, — сообщил он. — Оглянись, сколько тут таких, как ты?
Я окинул взглядом улицу, где мы стояли так близко. Вопрос был слишком уж сложным, потому что всё тут могло быть не тем, чем казалось. Могло и вовсе не существовать. Я не нашёл отличий.
— Не знаю…
— Тогда поможешь мне их изловить, как я поймал тебя, вернуть им форму и открыть им дверь, — решил он. — Облегчишь мою работу.
— Кто ты сам? — наконец во мне выросла сила удивиться.
— Я? Привратник. Но иногда мне приходится следить за вами, заблудившимися, и тогда лучше зови меня Мастер, — он отпустил меня и пошёл вперёд, его тень графитно-чёрным падала на стены и тротуар, где внезапно обретала собственную суть.
Пожав плечами, я последовал за ним. Мне ничего иного и не оставалось.
Он ловил то палые листья, то блики света, то легчайшую паутину. Почти сразу каждый предмет, а может, каждое понятие, обращался странником. И я видел двери, открывал их, выпуская очередного пойманного прочь.
Вот капля росы, там — округлый морской камень, здесь маленькая раковинка, с чуть треснутым витком.
Оборванный клок газеты, дивного вида цветок, гусиное перо, ловец снов с распахнутого окна…
Ключ, упавший в воду, лотерейный билет, разорванная надвое фотография, мятый пакет из-под леденцов и сам леденец, слишком золотистый, чтобы быть настоящим…
Они почти не сознавали себя. Забылись, зачаровались бесконечными переменами, надеждой познания сути любого предмета, всего мира.
— Отчего я не чувствую себя так же? — спросил я, когда Мастер-Привратник остановился, переводя дух.
— Только потому, что я успел поймать тебя довольно скоро, — усмехнулся он, оглянувшись. — Ничего, в мире почти чисто.
— Часто тебе приходится это делать?
— Бывает, — он взглянул в небо и тут же подкинул шляпу, которой я, в общем-то, не видел на нём прежде. В шляпу поймалось облачко, и тут же перед нами встала красивая девушка. Глаза её пока казались пустыми. Я открыл ей дверь, и она шагнула бездумно и спокойно. Мне на миг захотелось тоже научиться так отбрасывать сомнения.