Смогу ли я выбраться из Лимба, или мне придётся распахнуть себя вместо двери?
***
Очередной поворот и очередной тупик. Над прогнувшейся крышей чернотой зияет небо. Я поморщился и развернулся, желая оказаться к небу спиной. Мне уже начинало чудиться, что оно смеётся надо мной, что этот прокатывающийся стоном звук — его смех. Я упрямо зашагал вперёд, пока новая волна не нагнала, не рассыпалась в шаге от меня.
Быть может, я потерял все ориентиры, может, компас внутри меня начал ошибаться?
Я споткнулся и с трудом удержал равновесие. На дорожке передо мной издевательски поблёскивал ключ, сломанный ключ, как намёк, что ни один замок тут уже не будет открыт.
Стиснув зубы, я напомнил себе, что всё равно смогу выбраться. Могу уйти прямо сейчас, но мне действительно хочется знать что там, в бездне.
Я даже не был уверен, лгу ли себе.
***
Город мог быть и сетью, ловушкой, в которую я сам себя загнал, куда попал так неосмотрительно, куда зачем-то погрузился, как в антрацитовую пустоту небес.
Я запрокинул голову, выискивая там ответ, но тьма, разлившаяся там смолой, молчала, не собираясь обращать на меня внимание. И тогда я впервые ощутил пробуждающийся внутри меня гнев.
Дорога вела меня по кругу. Здесь не было двери.
Когда город в очередной раз попытался напугать меня криком, я развернулся к набегающей волне лицом. Мне было уже всё равно, что я увижу, безразлично, что я нарушаю правила, будто бы прописавшиеся внутри, едва я переступил порог.
Нужно было что-то разрушить или преступить, чтобы всё изменилось.
Чтобы обрушилось небо.
***
Чернота надо мной качнулась, пришла в движение, застонала и понеслась вниз. Я ждал, что окажусь погребён под ней, что обрушатся остатки зданий, но внезапно всё обнял чёрный туман, морок, мгла. И, закрыв глаза, я представил, как пробиваюсь к двери.
Теперь я двигался вслепую, но так как будто было куда правильнее. Хоть мне не нравилась мысль о правильности, я почти побежал, растрачивая последние силы так щедро, словно их у меня оставалось ещё безгранично много.
Что-то ударило меня по спине, но тут же я споткнулся о порожек и провалился в иной мир.
На меня уставилось звёздное небо, сине-фиолетовое, столь высокое, что никогда не смогло бы упасть.
***
Вернувшись домой, я долго сидел в гостиной, глядя на огонь в камине. Искажённый мир антрацитовым небом не отпускал меня, точно я забыл разрешить какую-то важную загадку. Я не находил ни вопроса, ни ответа, лишь тягостное чувство незавершённости, заставлявшее вздрагивать и ёжиться.
Мне нужен был совет, но я не знал, у кого его попросить. Да и шевелиться ничуть не хотелось.
Убаюканный живым теплом, я скоро задремал, тут же опять оказавшись в городе, в его ещё более искажённой, гротескной копии. И снова мне пришлось бежать изломанными улицами, а небо надо мной угрожало рухнуть в любую секунду.
Из безнадёжности сна меня вырвало прикосновение к плечу.
Дёрнувшись, я огляделся и понял, что это кот, теперь прижившийся в моём доме, пробудил меня.
— Чернота? — спросил он понимающе.
— Наверное, — возможно, так можно было окрестить эту реальность.
— Ты всё ещё бредёшь по собственному излому, — он разлёгся у огня. — Неудивительно.
— Откуда тебе известно про излом?
— Август говорил не только с тобой.
Устроив голову на лапах, он замолчал, и я только вздохнул. Похоже, внутренние дороги давались мне плохо. Нужно было учиться заново бродить по путям и тропам, по таким путям и таким тропам, что раньше мне не попадались.
— Насколько вероятно, что тот город — я сам? — спросил я кота.
Он шевельнул хвостом.
— А насколько ты бы хотел быть им?
— О, нет…
— Вот тебе и правда. Это не ты, — он зевнул. — И ты тоже, конечно. Но не так.
— Очень понятно, — но всё же я понимал, хоть не мог объяснить.
Прикрыв глаза, я услышал, как со стоном разлетелось на куски антрацитово-чёрное небо. Небо, жившее во мне, внутри меня, в центре меня, где каким-то образом приютилось лютое одиночество, целая чёрная бездна.
========== 232. Танцевать тревогу ==========
В доме повсюду горели свечи, на каминной полке стояла аромалампа, откуда растекался мягкий запах лаванды, смешанной с жасмином. Сумерки, расползшиеся по углам, дрожали и танцевали. Я же стоял в центре всего этого, закрыв глаза. Мне чудилась музыка, которая сметала всякую плавность, вносила только беспокойство, но я никак не мог понять, внутри меня она звучала или уже прорвалась наружу.
Чувство тревоги прорастало насквозь, заполняло собой и меня, и гостиную, и каждый уголок дома. Рваный ритм, чуть быстрее, чем удары сердца, скоро раскачал весь мир, рывком перенеся меня из привычной обстановки в иную реальность, изломанную и странную.
Когда я открыл глаза, оказалось, что стою на осколках стекла. Свечи горели и здесь, искрились в белой крошке, в которую превратились окна. За пределами здания плескался океан ночи, где не было ни единой звезды.
Переступив, я вдруг услышал не шорох стекла под подошвой, а устойчивый ритм, ещё мгновение — и он пронзил меня, растёкся по позвоночнику, вырвался из глубин и расплескался. Утонув в нём, я судорожно выдохнул, опасаясь, что воздух стал водой и теперь я непременно захлебнусь.
Но нет, музыка всё так же была неосязаемо-осязаемой.
Я вышел из комнаты, свечи стояли на полу, дрожали, отекали желтоватым воском, обдавали меня неожиданно сильным жаром. Я шёл, чуть пошатываясь, иногда задерживался, опираясь о стенку, а порой ускорял шаг, чтобы тут же сбиться. Мне казалось, что здание мерно качается, что оно дрожит, а звук так и лился отовсюду, кричал, звенел, заливал собой.
Добравшись до лестницы, я двинулся не вниз, а вверх, словно вырвись я на крышу, стало бы легче дышать.
Я не мог даже прислушаться к себе, обрести внутри островок уверенности, взглянуть на стрелку компаса, что должен был бы спасти меня отсюда.
Или мне не требовалось спасения?
На четвёртом по счёту пролёте я оступился и вцепился в перила, загоняя занозу в ладонь. Лестница угрожающе застонала, как будто была не бетонной, а стальной, да ещё и проржавевшей. Она выдержала меня, а я, сжав зубы, ускорил шаг.
Мелодия во мне и музыка внутри переплелись наконец, и я стал лучше ориентироваться в этом месте. Теперь было ясно — меня ждут.
***
Пролётом выше оранжевый свет лился по ступеням подобно воде. Я вступил в него, почти опасаясь расплескать, и не удержался, вошёл на этаж, где на стенах горели не свечи, а настоящие факелы. Столько огня! Но мне он казался влагой, пусть и был обжигающим, как полагается.
Миновав несколько комнат, где свечи мерцали в зеркалах и углы странным образом тонули в тенях, я вышел в зал, пространство которого оказалось настолько большим, что сразу же разрушило в моём сознании образ этого здания.
Здесь музыка была отчётливей, громче, здесь было её сердце. И я прошёл к центру зала, где стояла она — в чёрном и золотом, с кубком в руках, лишь покачиваясь в такт разливающимся, оглушающим, покоряющим ритмам.
— Это ведь не твои цвета, — удивился я, узнавая её по влажно блестящей коже, по непросохшим волосам, по текучести в каждом движении.
Королева чаш повернулась ко мне, лицо её было бледным, только губы выделялись алым.
— И что? — спросила она, усмехаясь. — В этом сне всё смешалось. Признайся, ты тоже любишь тревогу, как я.
— Никто не любит тревогу, — возразил я, но сердце моё билось, тоже подвластное мелодии.
— Вот видишь, — она шагнула ко мне, положила ладони на плечи. — Танцуй.
Раздался звон разбивающегося стекла, я знал, что это лопнули все зеркала, которые прежде я заметил в комнатах.
— Танцуй! — и она уже вела, пришлось подчиниться, встроиться, принять её дыхание, её движения за аксиому.
Мы прошли широким кругом по залу, и свечи разгорелись ярче, а пол — паркетный — словно затянуло мерцающей плёнкой воды.