Мне не следовало сворачивать, но я не сдержал любопытства, шагнул в очерченный светом круг. Она поднялась, встречая меня.
— Не думала, что ты подойдёшь. Ведь дверь, — но глаза лучились хитростью. Она ждала, что я войду в эту заготовленную мне ловушку.
— Что именно тебе нужно?
Словно не заметив, она подошла ближе и коснулась моего подбородка.
— Мне? Ты.
— Зачем?
— Я немного коллекционер, — усмехнувшись, она обвела темноту вокруг нас взглядом. — Эта сфера такая красивая. Хочу, чтобы она стала твоей тюрьмой.
— Ты не сможешь, — возразил я.
— Я запечатаю дверь, раз уж её не уничтожить, — её ладонь легла напротив моего сердца, и компас внутри застонал, протяжно заныл. — Отберу у тебя всё.
— Не выйдет, — отшатнулся я. — Зачем тебе это?
Она пожала плечами.
— Должна быть причина?
***
Я очнулся в темноте. Света не было почти никакого, даже родился страх, что я всё же ослеп, однако скоро заметил, что кожа всё-таки слабо мерцает. Неужели она сумела меня поймать? Но зачем?
Поднявшись, я вытянул руки, ощупывая пустоту, но ни на что не наткнулся. Запертый в черноте, я был схож с бабочкой на булавке. Мне это совсем не нравилось.
— Разве так не лучше? — мурлыкающий голос несомненно принадлежал ей. — Здесь ты в безопасности.
— Взаперти.
— Здесь никто не повредит тебе.
— Тьма меня не удержит, — предупредил я, вслушиваясь в биение своего сердца. — Я…
— Ты не уйдёшь, — усмехнулась она. — Дверей тут нет, шаманский клинок тебе не призвать. А ты сам… — она замялась, — не пробуй.
Спрашивать, зачем ей это, я не стал.
Компас внутри меня говорил, что дверь была повсюду.
Что я сам был дверь.
Открытая дверь.
Но я не мог никуда выйти.
***
Я обследовал тёмное пространство с особой тщательностью, но никак не сумел поймать, что не так в ощущении, отчего всё дверь и ничто не она.
Устав, я опустился в темноту, как в кресло, и попытался раствориться в ней. Клинок действительно не приходил ко мне, а открывать себя я не спешил, отчего-то уверенный, что есть другой путь.
Я не понимал, зачем ей было нужно пленять меня.
Она же больше не отвечала мне.
Должно быть, это забавно — следить, как бабочка бьётся в стеклянной колбе.
А может, это не мир вовсе? Вдруг я распят в пространстве двери?
Завис в пустоте между двумя мирами?
***
Пробуждение показалось болезненным и даже жутким. Я с трудом встал на ноги. Вокруг не было тьмы, а расстилался мир, в котором едва-едва наступало утро. Она сидела у погасшего огня, задумчивая и печальная.
— Ты выбрался, — бросила она, не поворачивая головы. — Но это не конец.
— Пока есть дорога, ничто не конец, — парировал я.
— Пф.
— Чего ты хотела?
— Сохранить тебя, — резко поднявшись, она кивнула в сторону поднимающегося солнца. — Только тебе не помочь. Ничто не поможет.
— А разве мне нужна помощь?
Она не услышала — уже ушла вместе с утренним туманом. Я поспешил к двери, возникшей неподалёку.
И всё же, пусть я не понял, зачем она жаждала поймать меня, на миг стало по-настоящему интересно, как бы я разобрался с вопросом, если бы в мире не было ни единой двери.
========== 252-253. Ручей ==========
Пробиваясь сквозь заросли трав, бежал у подножия холма ручей, и светлое августовское солнце сияло в чистых струях. Ручей напевал что-то неразборчиво и едва слышно, подхватывал палочки и лепестки цветов и мчался, мчался вперёд, стремясь узнать как можно больше. Как вдруг на берегу заприметил склонившуюся в печали иву и, заинтригованный, разлился озерцом у её корней, чтобы послушать историю и только потом побежать дальше.
Ива была молчалива и задумчива, длинные косы ветвей плавно покачивал ветер. Печаль её оказалась настолько глубокой, что ручей не смел даже обратиться к ней и совсем притих.
— Зачем ты прибежал сюда? — спросила вдруг ива, и ручей ошеломлённо понял, что она обратилась к нему.
— Мой путь лежит к далёкой реке, я желаю вместе с ней бежать к морю, но, увидев твою печаль, захотел разгадать её тайну.
— А в этом нет совершенно никакой тайны, — отозвалась ива мягким голосом. — Моя печаль — это печаль любви.
— Отчего же любовь, такое прекрасное и сладкое чувство, приносит тебе столько страдания?
— Оттого, юный друг мой, что она безответна.
— А разве такое бывает? — ручью ничего не было известно об этом.
— Как видишь, я пример тому, — и ива замолчала, полоская длинные пряди ветвей в воде.
Ручей задумался, и омут у корней ивы стал ещё глубже. Как же так, ива говорит, что любовь бывает безответной? Но такой не встречалось ручью. Стрекозы и бабочки над его водами всегда находили пару, сплетались корнями в любви полевые цветы на берегах, юноши и девушки пускали венки по волнам, признаваясь в любви друг другу. Неужели во всем мире только ива осталась одна-одинёшенька?
Ручей решился спросить:
— А кого же ты любишь?
— Молодого охотника, что приходит сюда каждый третий день и проверяет силок, спрятанный между моих корней, — ответила ива медленно. — Завтра должен он прийти, и я жду этого мига, как если бы он был последним в моей жизни.
— Вот как, тогда и я подожду с тобой, — решился ручей и принялся устраиваться удобнее в отвоёванном у трав русле.
К закату ручей уже образовал озеро, ива отражалась в воде и теперь могла оценить свою прелесть и красоту. В округе не было более стройного, более гибкого дерева, с прекрасными ветвями, спадающими до самой земли. Вдохновлённые шепотками ручья, бабочки задремали среди листвы, расцветив ивовые ветви и украсив их, не сдержался соловей, спрятался в листве и залился вдохновенной песней. Утром же выпала роса, и ива оделась самыми чистыми, самыми яркими из всех самоцветов.
Когда солнце засияло в них тысячами радуг, на поляну ступил охотник. Был он красив собой, высок, широкоплеч, носил шляпу с широкими полями, тёмный охотничий костюм и длинный плащ, задевающий кончики трав. Высокие охотничьи сапоги испачкала болотная грязь, и было ясно, что добрался он сюда издалека.
Молча проверил силок у корней, словно и не замечая красоты ивы, а потом уселся на берегу озерца, в тени ветвей, и закурил длинную трубку. Над водой поплыл сизым туманом терпкий дым. Ива стояла, не шелохнувшись, стремясь не спугнуть своё редкое счастье, а охотник думал о чём-то, глядя на воду, неспокойную воду.
— Раньше ведь здесь не было омута, — проговорил он вполголоса и вдруг погладил иву по тонкому стволу. — Уж не ты ли наплакала это светлое озерцо, пока меня не было поблизости?
Конечно, ива ничего не ответила, совершенно смутившись. А охотник поднялся.
— Верней тебя я никого не встречал, и хоть ты молчишь о своих чувствах, я знаю, ты всегда убережёшь меня и дашь приют. И пусть в силок у твоих корней не попала ни разу даже самая мелкая и глупая мышь, но я рад приходить к тебе. Как жаль, что ты не девушка, и я не могу привести тебя в свой дом как жену.
С этими словами охотник снова погладил иву по тонким ветвям и отправился прочь по делам, насвистывая песню, мотив которой, печальный и медленный, надолго ещё отпечатался в памяти ивы и подслушавшего ручья.
— Так выходит он любит тебя, — прожурчал ручей.
— Но нам не бывать вместе, — отозвалась ива печальнее, чем прежде.
— А может, есть возможность поправить эту несправедливость? — ручей нетерпеливо помчался прочь. — Доберусь до матушки-реки и спрошу её, она много где текла и знает всё-всё на свете.
— Беги… — с грустью ответила ива, не веря в его слова и продолжая горевать о несбыточном счастье.
Ручей на закате соединился с матушкой-рекой, и та долго радовалась его приходу, лаская сильными струями.
— Но что же ты не весел, малыш мой? — наконец спросила она, чувствуя, как ручей ускользает и что мысли его далеки от соединения.
— О матушка-река, — обратился к ней ручей, — на моем берегу стоит прекрасная ива, красивее которой никого не встречал я за время своего пути. Она влюблена в охотника, да и тот не оставил её и тоже испытывает к ней чувства. Но чтобы он смог привести её к себе в дом, должна ива стать человеком.