Я распахнул и двери, приглашая сумерки вползти, внести что-то ещё, но они не решились переступить порог.
Ждать ли гостя, встречать ли его? Вот странно.
Угасал последний луч, я стоял на пороге и всматривался в меркнущий, стремительно оборачивающийся вечером день. Почему этот покой так сводил меня с ума?..
Впрочем, я всё же взял себя в руки. Ну раз уж эти дни никак не хотят закончиться, значит, нужно воспользоваться ими как-то ещё.
***
На кухне я выстроил посуду и принялся мыть чашки и чайники, доставая даже те, что всегда стояли в самых дальних углах и ждали чего-то абсолютно особенного. Шумела вода, пахло мыльной пеной, вскипал на огне пузатый чайник, и тишина отступала куда-то за пределы кухни. Деятельная моя натура приходила в равновесие в таком шумной работе.
Я и не заметил, когда напряжение схлынуло.
Но вот уже последняя чашка, сияя боками, отправилась на полку в шкафу, последний заварник подмигнул мне золотистой каёмкой, а в чашке наконец-то оказался чай с ароматом малины и леса. Присев за стол, я оглядел преобразившуюся, мягко мерцающую кухню и… понял, что из углов опять наползает то странное неприятное неуютное спокойствие.
Чёрт его дери!
Я подхватил чашку и поднялся в спальню, вышел на балкон в ночь.
Звёзды перемигивались над городом, ветер улёгся, а луна и не думала показаться в небе. Слишком тихо. По крышам не крались кошки и чудеса, по водосточным трубам не спешили вниз собравшиеся за вечер капельки.
Чего-то не хватало, и это тревожило по-настоящему.
Взгляд мой бесцельно блуждал по гаснущим и вновь зажигающимся окнам, тщетно искал кого-то иль что-то среди наползающих облаков, а чай остывал в чашке, пока я вдруг не услышал тихое пение.
Чуть перегнувшись через перила, я попытался угадать, откуда исходит звук, но это было не так-то просто. Отражаясь от стен, рикошетя в стёклах, он дробился и звенел, распадался на отдельные ноты и то нёсся отовсюду сразу, то затихал совсем.
Оставив чашку на кованом столике, я перепрыгнул перила и оказался на мостовой. Апрельский воздух сплетался вокруг меня, чуть дрожал, но при этом не двигался, не было никакого ветра. А вот мелодия была, жила, звучала.
Не сразу я определил направление, но вскоре уже шагал довольно уверенно. Город же вслушивался и замирал. Даже машины не носились где-то неподалёку, не шуршали шинами, не гудели. Даже лампы в фонарях не жужжали настырно, как то обычно бывает.
Только пение становилось будто бы громче.
Квартал за кварталом, я поворачивал, прислушивался, шёл и снова искал верный поворот, пока вдруг улица не вывела меня к обрыву. Овраг здесь так сживался с садами, что во тьме казался лесом, в котором росла темнота.
И звук шёл оттуда.
Не сказать, что я хорошо знал эти места. Тёмные тропы уводили в такую глушь, где мне недосуг было блуждать, но теперь я шагал уверенно и спокойно, потому что некто пел и звал. Отчего-то я ему верил, светлая мелодия не могла нести боль.
В самой тьме, на самом дне оврага, журчал ручей. Мне не видно было быстрой воды, я только чувствовал её сырое дыхание, чуть болотистый запах, слышал плеск. Но кто-то прятался именно там, таился среди корней больших деревьев, где темнота казалась такой густой, что её можно было мять в ладонях.
— Эй, — решился я впервые вплести и свой голос.
Ответом был смех. Пение прервалось, но возобновилось громче и ближе.
— Кто ты? — задал я очевидный и оттого глупый вопрос.
— А ты? — переспросил меня певец.
И вдруг то ли привыкли глаза, то ли что-то помогло мне увидеть, но оказалось, что прямо передо мной на выступающем из земли корне сидит юноша лет двадцати. У него были длинные тёмные волосы перехваченные обручем по вискам, тёмная кожа, а просторное сизое одеяние скрадывало фигуру.
— Странник, — назвался я, хоть в этом мире — в своём мире — я почти им не был.
— Тогда я Певец, — усмехнулся он. Глаза его тоже были почти чёрными, а может, темнота обманывала меня.
— Отчего ты здесь?
— Пою ночь.
— Раньше я не встречал тебя.
— Раньше я не пел ни одной ночи.
И теперь мы улыбались друг другу.
Все вопросы были неверными, все ответы лукавили, даже ветер засмеялся в кронах.
— Ты ищешь смысл, может, ты искатель? — он всё же подошёл ко мне ближе, мы даже коснулись друг друга в совершенно необычном порыве. Прикоснулись кончиками пальцев, проверяя реальность друг друга.
— А ты привёл меня сюда, так, может, ты — Зовущий?
И снова было не то, но много ближе, так близко и… так ускользающе.
— Может, мы танец? — предположил он, почти смеясь.
Тьма вокруг нас расступилась, исчез и ручей, и корни, и даже овраг. Мы стояли на ровной площадке, покрытой старыми, полустёртыми плитами. Над нами шатром выгнулось небо.
— Танец, — согласился я.
И мы повели друг друга сквозь ночь. Мелодия нарастала вокруг, изливаясь прямо из тьмы, звуча словно со звёзд. Мы танцевали, играли друг с другом и стремились одержать верх в соревновании, которому не придумали ни названия, ни правил.
Длилось и длилось, звенело и звенело, то на высоких, то на самых низких нотах, от которых гудела земля и дрожали звёзды. Когда мы выдохлись, то стояли спиной к спине, чувствуя горячий, текучий жар, бьющийся в каждом из нас.
— Ты умеешь, — выдохнули мы вдвоём, на мгновение превратившись то ли в близнецов, то ли в отражения друг друга.
— Так что же, Шаман, зачем пришёл ты в этот мир? — спросил я целым мигом позже.
— Путешествую, — ответил он, больше не играя. — Жду дверь.
— Хочешь — открою?
— Нет, она будет с рассветом. Разве не прекрасна ночь, которую я пою? — я мельком заметил его улыбку.
— Слишком спокойна, — пришлось мне признаться.
— Какой же ты неспокойный, Шаман, — он ударил меня по плечу. — Тогда давай-ка добавим и ветра, и дождя, и лунного смеха…
Снова полилась музыка, снова мы начали танец, а вокруг нас хлынул дождь, в быстро бегущих облаках стала прятаться, то и дело выглядывая, луна, ветер побежал по городским крышам, гудя в водостоки. Совсем другая ночь, живая, полная, жадная.
Мы смеялись ей, открывались до донца, выплёскивали её из самих себя с силой, жаром и немного — саму капельку — с болью.
Выдохлись лишь под утро, в мягких ладонях рассвета. Застыли спина к спине. Наши волосы смешались — его тёмные с моими рыжими. Я видел теперь, что глаза его почти фиолетовые, глубокого и тёмного оттенка, каких не бывает в этом мире. Я видел, что его одеяние таит лиловые и лавандовые тона. Я почти знал, кто он и откуда. И мне было не нужно это знание.
Потому что на краткий миг мы стали одно, и этого было достаточно.
— Вот и дверь, Шаман, — сказал он. Мы сплели на краткий миг пальцы.
— Ступай, Шаман, — откликнулся я.
— Приходи и найди меня, — позвал он и шагнул через порог.
Я знал, что приду, что найду. Когда настанет время покоя.
========== 097. Северный Ветер ==========
Порыв северного ветра едва не разбил створку балконной двери. Погода была солнечной и тихой, так что такой шумный гость не остался незамеченным. Я даже вышел на балкон, чтобы присмотреться к нему, но в городе уже опять было тепло и ярко, почти по-летнему.
Может, он играет со мной?
Но на самом деле я не верил в игру, напротив, в сердце отозвалась тревога. И ветра порой нуждаются в помощи. Но где же тогда мой знакомец?
Подумав немного, я всё же вернулся в дом и через чердак поднялся на крышу и, конечно, оказался прав. Северный ветер сидел, прислонившись спиной к нагретому солнцем коньку. Он дышал тяжело, а под пальцами, тщетно зажимающими подолом белой рубашки рану, растекалось алое пятно. Странно, наверное, но кровь ветров алая, как у многих других созданий.
— Что случилось? — сел я рядом с ним, бегло осматривая. Нужно было отвлечь его, не дать потерять сознание.