То и была любовь.
Он стал для неё и светом, и сладостью, и тенью и вновь обретённой пропажей.
***
Но время шло, и оно было властно над безымянным, над тем, чьё имя хранилось глубоко, в самом нутре девы, осенённой звёздами. Время было властно над чувствами, даже над её любовью. Настал день, когда дева, полная света, и силы, и неизменной юности унесла его имя, оставив его самого невысказанным в тишине меж холмов.
Велико было его горе, так велико, что он разорвал собственную грудь в поисках ключа, который ушёл вместе с девой. Из рассыпавшихся зерном капель крови проросли на холмистой гряде поющие башни. День и ночь прозрачные их стебли наполнялись ветром и пропевали одно лишь слово, одно лишь… Которое некому было понять.
Они звали:
— Безымянный, — и больно было каждому, кто слышал их голоса.
Его имя кануло и растворилось, но осталось.
Ведь на самом деле ничего кроме и не было никогда.
***
Дева стала легендой, она стала дверью, которую невозможно было открыть ни рукой, ни ключом. Дверью, которую не достигнуть, к которой не прийти. Дверью, что молчаливо ждёт. У неё трижды восемь личин, ей дали сотню имён, но внутри так и осталось запечатано то самое первое имя.
Его имя, выбитое острыми искрами звёзд на последнем углу кирпича, одного из тех, которые и складывают Вселенную.
Его имя, что прошептали ветра, когда первым вдохом оживляли звёздную тишь.
Его имя, что запечатывало время, сворачивало спираль, имя, по силам которому было переплавить любого и выстоять всюду.
Дева-дверь осталась в звёздном холоде, в тёмном космосе. Она кричала, вот только крик её застывал во рту, как роза стынет в петлице. Проигранная любовь оставила ей горечь, память о безымянном истёрлась, но имя его горело внутри.
Казалось, кто-то должен прийти, и открыть, и освободить, и озвучить всё то, что дверь в себе самой скрывала, но…
***
Три тёмные башни пронзают рассветное небо, они растут, растут, словно хотят вспороть небу брюхо, чтобы пролить на пробуждающийся мир молочную кровь звёзд. Дева-дверь спешит к этим башням, но всякий раз не успевает до того самого мига, когда солнце делает первый вздох. Она падает на колени, ломается в спине и забывает себя.
Всякий раз не успевает она пересечь деревянные планки моста через пропасть, сокрытую в тумане. Но каждое утро она продвигается на один шаг дальше, и, сломавшись под мягким светом первых лучей, оставляет на мосту огненный знак. Платит своей сотней имён за возможность быть ещё на шаг ближе к неведомой цели.
Она пеплом срывается вниз, где цепляется, будто репейник, за спирали воды, льдом и холодом дышащей из каменной щели предгорья. И вновь с наступлением тьмы она поднимается на ноги, бежит, оставляя кровавые следы на раннем снегу, чтобы всё же добраться до башен, услышать, что они произносят, увидев солнце…
***
Последнее имя уплачено.
Легка и крылата, она встаёт между башнями, замыкая собой треугольник в кольцо. Последняя и первая на этой земле, она чувствует, что должна бы летать, но нечто огромное проросло внутри, держит, вцепилось как клещ.
Нечто душит, нечто давит бессильное горло!
Россыпью бисера на тёмном подоле небес разошлись отданные мосту в уплату имена, и ни одно из них больше не называло крылатую деву, деву, некогда бывшую дверью.
Деву, некогда предавшую свою любовь.
С запястий её и ладоней течёт звёздная — чужая ей — тёмная-светлая кровь. Пропитывает землю, взывая к тому, кто может услышать. Сама пред собой дева стоит одна, нагой, пустой, лёгкой, но хранящей, как хранит фарфор, тяжёлую тайну.
Что под рёбрами, что там в глубокой воде?..
Погружаясь в омут того, о чём не хотела и помнить, дева-дверь расправляет крылья. И в самой себе она видит тот день, когда среди холмов увидела осенённого светом звёзд странника. Глаза его, полные звёздной мути, казались взглядом самой Вселенной, а может, тем и были.
И она вспоминает, как он привлёк к себе, как коснулся губ, выдыхая в неё то самое, то тёмное, то яркое, то тяжёлое, что теперь не давало ей взлететь.
Память о великой любви заставила рухнуть на колени и плакать. Крылья поникли, рассвет сменился закатом, и вдруг от башен отделилась тень.
— Я могу дать тебе свободу.
Она знала как.
Он пробил её беззащитную и нагую грудь ладонью. Пальцы прошли сквозь плоть и сжались вокруг бьющегося комка, в котором стонало, звало, жило то самое…
То самое.
Он рванул на себя, и дева захохотала от боли и радости. Переполнившись ликованием, она взвилась в небеса и истаяла вечерним туманом, а он… побрёл прочь, крепко сжимая, бережно унося, удерживая в ладони своё самое первое имя.
Имя, сотканное из дыхания звёзд, выжженное раскалённой спицей на мягком и нежном подбрюшье Вселенной.
========== 113. (Не)желание остаться ==========
Над горным хребтом расстилалась ночь, звёздное небо кутало мир искрящейся шалью, и я, уставший после долгого пути, сидел над ущельем на ветви старого, почти окаменевшего дерева. Остановиться здесь, возможно, было почти ошибкой, я знал, что с рассветом в эти горы приходят ветра, что они никого не щадят, и быть мне распоротым, нанизанным на острия скал внизу, если не успею убраться подальше, но завораживающая красота не позволяла двинуться.
Мир этот был пустынным. Каждое утро он вздрагивал, по его лицу пробегали судорогой потоки ветра. Кто мог бы выжить здесь? Я никого не встретил, ни единого существа, только каменные остовы деревьев, только скалы, только пыль.
Вдыхая свежесть гор, я балансировал на грани желания и нежелания: мне хотелось остаться и увидеть, мне хотелось уйти и забыть. Быть может, по моей собственной душе порывом страшного ветра пробежали сомнения?
Не так давно, пожалуй, всего несколько дней назад, я слышал и видел так много. Передо мной открывались реальности, перестилались пути, и теперь я устал от шума, от ритма. Покой звёздной ночи, обещающей утром гибель, казался мне… куда приятнее. В нём чудилось обещание, полностью постичь которое я почти что не мог, только скользил по грани.
— Ну и мысли у тебя сегодня.
Когда он появился рядом? Я чуть склонил голову, чтобы полюбоваться волевым лицом, красивым профилем, тёмным взглядом.
— Что в них тебе не нравится? — я пожал плечами, хоть и так было ясно.
— Твоё стремление вычесть себя из мира, — он усмехнулся. — Разрушение. Ты любишь разрушение, не возражай. Ты любишь его за то, что следует после, но и его собственная романтика не оставляет тебя равнодушным. Иногда меня это тревожит, порой забавляет. Но сегодня я должен увести тебя прочь.
— Из этого мира?
— От этих размышлений.
Теперь мы смотрели друг другу в глаза. Желание остаться и досмотреть представление до конца превзошло разумную мысль о том, что пора уйти.
— Ты хочешь со мной спорить, — он продолжал улыбаться. — Это мне всегда нравилось. Но не сейчас.
— Я пойду с тобой, — пришлось мне ответить.
На востоке стремительно светлело небо, я чувствовал это, как ощущал и пробуждение сердца гор. Слишком скоро сорвутся ветра, сминая живую плоть и оставляя лишь камни после себя, даже дерево это было лишь порождением камня. Причудливым и красивым по-своему, но никогда не имевшим живого сока внутри.
Мы едва успевали.
Где-то там, за горными пиками, всходило солнце.
— Этого не произойдёт, — сказал он уверенно как раз в тот момент, когда ветер ударил в нас, сбрасывая на скалы, разрывая на куски… без всякой боли.
***
Сначала я увидел свет. Много света, так много, что можно было решить, будто все пути пройдены, все дороги закончились. Но я точно знал, как выглядит именно это, потому моргнул и шевельнулся. И конечно, это была только лишь очень светлая спальня в замке, которому вряд ли шла такая удивительная комната.
Но меня всегда ждала именно она.
Поднявшись, я отыскал одежду, привёл себя в порядок в небольшой ванной и только тогда спустился на первый этаж, в холл, где было сумрачно и очень тихо. Мне не нужно было искать, стоило бы только толкнуть дверь, ведущую наружу и…