Он появился примерно через полчаса, когда я застряла в разговоре с каким-то седовласым гангстером в дешевом, плохо сшитом костюме. От него сильно пахло дезодорантом «Олд Спайс», который слишком сильно напоминал мне моего отца.
Эмре фамильярно подошел к бару, подняв палец.
Издалека, на фотографиях, он был неплохим парнем, возможно, немного показушным, немного бочкообразным, крупнокостным, хотя и не тяжелым. Вблизи, при слабом освещении, можно было увидеть оспины на его подбородке, оставшиеся от детской вспышки, которую он явно не мог не почесать. К сожалению, он также был склонен к тому отвратительному скоплению белого вещества в уголках рта, которое напомнило мне об одном моем учителе французского в средней школе.
Виновато похлопав рукой по груди моего предполагаемого поклонника, я вышла из-за его спины, задрав подбородок, скользнула рядом с Эмре, положила обе руки на стол и повернула к нему голову через плечо.
— Как насчет того, чтобы сделать это вдвоем? — предложила я, наблюдая, как его взгляд скользит по моему лицу, вниз по груди, которая, признаться, выпирала из лифа платья, вниз по позвоночнику, по едва прикрытой попке, вниз по бедрам, которые я одновременно любила и ненавидела за их силу — и, следовательно, большой размер.
— Думаю, я смогу это сделать, — сообщил он мне, подбородком указывая на бармена, который ждал указаний. — Как тебя зовут, красавица?
— Сара, — сказала я, решив, что это распространенное имя и, следовательно, правдоподобное. Я потянулась левой рукой поперек своего тела, прекрасно осознавая, что от этого мои груди еще больше прижались друг к другу, чего он не упустил, когда коснулся моей руки. Мне стоило больших усилий не закатить глаза, когда вместо того, чтобы пожать ее, как я хотела, он поднес ее к губам, чтобы поцеловать.
— Эмре.
— Итак, что я буду пить, Эмре? — спросила я, обхватывая рукой уже запотевший стакан с прозрачной жидкостью без названия.
— Раки (прим. крепкий алкогольный напиток, распространённый в Турции и считающийся турецким национальным крепким напитком), — сказал он мне, поднимая свой бокал к моему. — Серефе (прим. за ваше здоровье, будем здоровы, за твоё здоровье), — проговорил он. На мою поднятую бровь он слегка улыбнулся. — За здоровье, — сказал он мне и отхлебнул половину своего бокала, побуждая меня поднять свой.
Я не была алкогольным снобом. В расцвете сил я опрокидывала в себя практически все, что мне подносили. Иногда даже с очень несносным «ууу». Как бы мне ни было неприятно признавать это.
Но я понятия не имела, чего ожидать от раки, осторожно потягивая его, я обнаружила, что мой рот атакован — не неприятным — неожиданным вкусом лакрицы. Как узо (прим. крепкий алкогольный напиток с ароматом аниса. Иногда его называют греческой водкой), который я однажды пробовала в греческом ресторане с подружками.
Правда, это было слишком легко.
Разговаривать.
Общаться.
Флиртовать.
С кем-то настолько доверчивым, настолько совершенно не осознающим свою абсолютную усредненность, отсутствие изящества.
Как Барретт и предполагал, он заговорил о работе. О том, что она совершенно секретна. О том, что он даже не должен был так много мне рассказывать. Как будто он что-то сказал. Как будто из его слов я могла понять, что он был мафиозником, а не, скажем, занимался пиратством DVD. И то, и другое — федеральные преступления, в большинстве ситуаций, но одно бесконечно интереснее другого, если спросить, ну, кого угодно.
— Становится громче! — почти крикнул он мне в ухо, когда музыка перешла от назойливой, но терпимой музыки в стиле хип-хоп к совершенно невыносимому, закладывающему уши шуму. — Там есть задняя комната, — сказал он мне, прижимая руку к моей пояснице. — Мы можем там поговорить, — добавил он, как будто я была настолько глупа. Он хотел сделать больше, чем просто поговорить. Но я должна была притвориться, что мне это нравится.
Не было никакой возможности связаться с Барреттом, чтобы взвесить все «за» и «против» смены локации.
Я просто должна была принять решение.
Я не часто сталкивалась с полным и отсутствием уверенности в себе. У моих матери и отца были свои проблемы в межличностных отношениях, но они оба справились с невероятно сложной задачей. В культуре, построенной на том, чтобы поносить тебя за то, какой ты умный, веселый, интересный, глубокий, культурный, путешественник, красивый, худой, кривоногий, начитанный, умный, экстравертный или яростный, они сумели вырастить ребенка, которому — по большей части — было просто наплевать на стандарты и мнения других. Потому что, как однажды мудрено сказал мой отец:
«Любой, кто пытается заставить тебя думать о себе определенным образом, делает это только потому, что пытается заставить тебя заплатить за что-то, что он продает».
Может быть, это было немного заезжено, но по мере моего взросления, это всегда было правдой. Даже отрасли, построенные на том, чтобы воспитывать вас, сначала говорили вам, что что-то не так с вашей тревожностью, избыточным весом или с тем, что вы не прирожденный медитатор.
Так что благодаря им двоим я всегда была уверена в себе и своих решениях, преследуя их с неутомимостью, с драйвом, который исходил откуда-то из глубины моей души.
Стоя у этого бара, опираясь на подошвы туфель в платье, в котором, как мне казалось, я не могла дышать, я не совсем чувствовала себя собой. Именно поэтому мой живот колыхался и бурлил, словно в нем не было еды, хотя я съела столько, что хватило бы накормить семью из пяти человек во время ужина в фуд-корте с Барреттом. Моя кожа ощущала зуд и чужеродность. Запах моих собственных духов словно душил меня. Пульс скакал в горле, запястьях и висках.
Но это был единственный шанс. Чтобы сделать это. Чтобы двигаться дальше. Закрыть длинную, уродливую, болезненную главу моей жизни. Посмотреть, что ждет меня впереди.
— Да, я едва слышу свои мысли! — крикнула я в ответ, выпрямляясь и изо всех сил стараясь не поморщиться, когда вся тяжесть моего тела вдавилась в пыточные приспособления, которые магазин имел наглость называть обувью.
Сексуальные тусовщицы не морщились, когда надевали свои туфли «трахни меня».
А мне еще предстояло сыграть свою роль.
Поэтому я не напряглась, когда рука Эмре опустилась настолько низко, что он уже не нежно касался моей поясницы, а определенно щупал.
«Это просто притворство. Это не мое тело; это тело Сары, девушки с вечеринки».
Но с каждым шагом по темному, узкому коридору я чувствовала, как дрожь в животе усиливается.
— Сколько еще? — спросила я себя, услышав небольшое колебание в своем голосе. — Мои ноги убивают меня, — добавила я, когда мы прошли мимо четвертой закрытой двери, приближаясь к выходу.
Осталась только одна дверь.
Но шаги Эмре, казалось, не замедлялись.
Затем мы прошли мимо нее.
Осталась только дверь.
Неужели он думал, что заберет меня с собой домой? Тогда зачем было говорить эту чушь о задней комнате?
— Я, ах, почему мы выходим... — начала я, подняв руку, чтобы поправить волосы, чтобы Барретт мог меня четко слышать.
Я не смогла договорить до конца.
— Ты тупая сука. Ты думала, что мы не видели тебя в твоей машине каждую ночь?
Дверь распахнулась.
Вбежали мужчины.
И все, что я увидела, была темнота.
Глава 12
Барретт
Как только слова сорвались с его губ, я выскочил из машины, доставая телефон, ища номер Сойера, пока несся по тротуару, сталкиваясь плечами с вереницей парней и девушек, которых сочли недостаточно красивыми, чтобы впустить внутрь.
Было удивительно, что я слышал звук машины, сквозь стук своего сердца в ушах.
Аллея по бокам здания была завалена типичным клубным мусором. Коробки от бутылок со спиртным, деревянные поддоны, выброшенный мусор, битое стекло, парочка, прижавшаяся к стене.
Я заметил. Потому что я замечал практически все. Но все это было фоновым шумом по сравнению с мыслью о том, что турецкая мафия знала, что Кларк шпионила за ними.
«Я послал ее туда».
Это было на моей совести, черт возьми.