С пересадками уставший и злой Меченный вернулся домой.
– Годы берут своё, – думал Адам, сняв перчатку и гладя ноющую от боли руку.
Жизнь прошла быстро, жестоко и бесполезно. Прошлое всплывало ночными кошмарами, чтобы терзать ноющее сердце воспоминаниями о содеяном. Ничего не забывалось. Наоборот, с годами воспоминания вылезали из его мозга, как черви из помойной ямы. Иногда, когда он закрывал глаза, он явно видел, ощущал, как эти чёрные длинные черви, выгрызая его мозг, рвутся наружу. Тогда он кричал во сне, бил себя по голове, пока его жена не будила и не успокаивала его.
– Бедный мой! Это всё война! Это всё проклятые фашисты виноваты, – нежно шептала она ему.
Он успокаивался, закрывал глаза, но вместо червей появлялись лица. То лицо столетнего старика, к которому он подошёл с вопросом в одной из деревень:
– Дед, тебе сколько лет?
– Да уж, больше ста будет, – погладив белую бороду и подняв на него уже бесцветные от возраста глаза, отвечал старик.
– Ну, и хватит тебе! Пожил! – Меченный выстрелил в морщинистый лоб старика. Пуля пришлась прямо посередине между глаз.
Старик так и остался сидеть прислонённым спиной к стене своей хибары с открытыми глазами. Подбежавшую с ругательствами старуху он убил также. В лоб, меж глаз. И этот выстрел стал его фирменным знаком.
И так каждую ночь. Каждый раз, когда он закрывал глаза, к нему являлись они. Те, кого он расстрелял, замучил, сжёг живыми в своих домах. Их было много. Как и деревень, при сожжении которых он принимал участие. Только в Полоцком районе было сожжено сто шестнадцать деревень. А может и больше. Он счёт потерял. А сколько просто небольших населённых пунктов, хуторов?
Чаще всех ему виделась бывшая соседка, жена Захара Дробича. Она была на сносях, когда он появился в деревне с карательным отрядом. Он сразу ринулся в дом своего отца. На пороге его встретила она с большим круглым животом, который поддерживала двумя руками. Когда он связывал Захара, она попыталась накинуться на Адама, но он с силой ударил её ногой в этот круглый, как мяч, живот. Она упала, потеряв сознание, и больше встать не смогла. Только громко кричала, умоляла не трогать детей, когда он, как животное, на её глазах и под рыдания связанного Захара терзал их малолетнюю дочь. Он наслаждался от вида беспомощности своих жертв. Вонзая свой любимый нож в тело полуторагодовалого мальчугана, он смотрел на уже полусумасшедшего, катающегося по полу Захара и упивался его горем. Ему стало смешно, когда обезумевшая его жена стала рожать. Казалось, от вида крови и месива недавно живой плоти он сам сходит с ума.
Смеясь до одурения, он не мог остановиться, пока ошарашенный его зверством здоровяк каратель ударом в пах не успокоил его и не забросил в телегу.
Теперь, после войны, без насилия его не могла удовлетворить мужская плоть. Вспоминая свои изощрённые пытки в подвале полоцкого дома, он с остервенением набрасывался на жену. Она несколько раз, боясь его, уезжала к матери в Тверь, но не признавалась ей о жизни с мужем.
– Это война проклятая сделала его таким. Ночью он забывается, а днём заботливый. Всё в дом, всё в дом, – успокаивала она себя.
Несколько раз, когда жена уезжала, он выходил на охоту. Но после пятой обнаруженной милицией жертвы, изуродованной им, как когда-то он изуродовал Настю, он остановился, испугавшись разоблачения. После смерти выжившей в блокаду, но умершей после родов жены, в нём что-то щёлкнуло. Казалось, что она, умирая, забрала с собой и его желание иметь женщин.
Так он и жил в одиночестве, радуясь тому, что его некому опознавать. Не то, что этих недоумков, которых показывают по телевизору и судят пачками. Это на их зверства есть куча свидетелей.
– А я свидетелей не оставлял. А теперь по уму можно жить тихо и спокойно. Недаром я выбрал документы сироты. Недаром во время спохватился и понял, что фрицам неизбежно придёт конец. И драпанут они, сметая и убирая всех свидетелей своих преступлений.
А у него, Адама, своих дел хватает. Но кто докажет? Кто его может узнать? Новорождённого сына забрала в Тверь тёща, пожалев зятя инвалида войны. Первое время он ездил в Тверь, слал переводы сыну. Но вскоре и тёща умерла, а малыша забрала сестра жены. Но об этом он узнал потом, когда совсем забыл и о своей женитьбе и где-то с кем-то растущем сыне.
Так годы пролетели. А на старости, вдруг, сын объявился. Пригласили Адама однажды на встречу с пионерами. Не думал, что там телевизионщики будут. Репортаж, всего-то на минуты две был, а попался на глаза золовки. Она и ляпнула сыну, что мол, вот твой отец героический. А тот и обрадовался. Разыскал. Явился здоровый, розовощёкий, как поросёнок, наглый. Да ещё с претензии стал предъявлять.