Она вдруг заулыбалась, широко-широко! И из-за этого захотелось плакать мне.
–Я не хочу расстраивать папу. Дядя Дэвид! Женись на Джейн, я разрешаю тебе жениться на ней, она тебе больше подходит, чем я.
–Как же так, принцесса! Ты так легко сдаешься? – подыгрывал Дэвид.
Мы все засмеялись.
–Спасибо, Гюстав. За все. Я так тебе обязана, что даже не могу это описать словами. Просто… все, что сейчас происходит в моей жизни – благодаря тебе. И если когда-нибудь тебя начнут терроризировать журналисты – ты позвони мне, я с ними договорюсь, – подмигнув, сказала я.
– Все было бы проще, если б люди могли забывать самое важное. Я выучил эти слова наизусть. Я удивлен, но ты многому меня научила. А самое главное – ты научила меня ценить то, что у меня есть сейчас, а не то, что когда-то было. И не нужно меня благодарить. Просто приезжайте снова, это будет самой лучшей благодарностью.
Мы обнялись, они с Дэвидом пожали друг другу руки, Эва молча вытирала слезки, я поцеловала ее в лоб.
–Джейн, как ты думаешь, а мама точно никогда больше не прилетит? – прошептала она мне на ухо.
Я быстро стерла внезапно скатившуюся слезу и улыбнулась ей.
–А разве она не прилетает к тебе во сне?
–Откуда ты знаешь? – удивилась она.
–Моя мама тоже улетела. И мама Дэвида. Они прилетают к нам только ночью, во сне, когда нам очень-очень хорошо. Она целует твои щечки?
–Целует. А твоя мама целует твои?
–Целует. Сначала правую щечку, а потом левую. Только не спрашивай об этом папу, а если захочешь поговорить – звони мне, скажи папе, что хочешь мне позвонить и позвони. Только не забудь! Я буду ждать.
–Папа расстроится, если я спрошу у него. Он всегда расстраивается, когда я спрашиваю о маме. Бабушка говорит, что мужчины слабые. Она права, наверное.
Я засмеялась. Снова обняла ее. Мы ушли. Я обернулась, Гюстав сидел на корточках, а Эва целовала его щеки. Сначала правую, а потом левую. Я крепче сжала руку Дэвида. Тяжело прощаться.
–О чем все-таки вы секретничали? – снова спросил он, когда мы сели в самолет.
–Если я скажу тебе – я заплачу. Но я хочу сказать, а когда скажу, ты обними меня, ладно? Она сказала: как ты думаешь, а мама точно никогда больше не прилетит? Дэвид, она ведь верила, что мама прилетит. Она ведь в это верила.
Он замолчал. Сразу после взлета я крепко заснула на его плече.
Меня разбудил громкоговоритель.
–Дамы и господа. Мы пребываем в Нью-Йорк, в аэропорт Кеннеди. После посадки просьба оставаться на местах до выключения светового табло. Местное время три часа пятьдесят две минуты. Температура воздуха двадцать один градус по Цельсию или семьдесят по Фаренгейту. Спасибо, что воспользовались услугами нашей авиакомпании. Надеемся на скорую встречу.
Никогда не думала, что буду так рада это слышать. Я, наконец, возвращаюсь домой. Как странно, что я чувствовала это. Домой. Не в Сиэтл, а в Нью-Йорк.
–Счастливая, – улыбнулся Дэвид.
–Почему?
–Проспала весь перелет. А я лишь вздремнул немного.
Я молча поцеловала его.
–Тебя отвезти домой? – неуверенно спросил Дэвид, когда мы сели в машину.
–А куда бы ты хотел меня отвезти? – совершенно серьезно спросила я.
–Едем на 5-ую авеню! – уверенным голосом сказал Дэвид водителю.
Я улыбнулась и прижалась к нему ближе. Если сказать честно, я ненавидела это время суток. Когда уже не ночь, но еще не утро. Когда не светло, и не темно. Скоро новый день. Не люблю чувствовать, что он только-только начинается. Мне проще, когда он уже в самом разгаре. Поэтому, наверное, я так долго сплю.
Май. Мой когда-то любимый, но теперь трагичный, май. Прошел год. Их нет со мной уже целый год.
–Ты уверен, что хочешь полететь со мной? – в сотый раз спрашивала я Дэвида.
–Джейн, мы же договорились, помнишь? Ты познакомишь меня с мамой, мы подарим ей много-много бордовых, сочных роз, помнишь?
–Конечно, помню, – с тенью улыбки на лице отвечала я.
Отец ждал нас. Я не думала, что когда-нибудь настанет тот день, где он будет ждать меня. Я не сразу решилась поехать. Меня уговаривали сразу трое: бабушка, Дэвид и Майкл. Ну, и Эва, по телефону, за тысячами километров от меня. Она была поразительно мудра, она мне говорила такие вещи, после которых я еще несколько часов не могла прийти в себя. В принципе, после ее слов я и решилась окончательно.
–Джейн, а если ты не поедешь, ты не боишься того дня, когда ехать туда у тебя вообще не останется причин?
Это сказала мне она. Я не знаю, как эта мысль залезла в ее голову, почему она родилась в ней, как она понимала все эти взрослые проблемы? Она вообще часто меня поражала. Например, в день своего первого звонка она сказала: «Папа никогда не признается тебе, что скучает. А я признаюсь тебе за двоих и поцелую в обе щечки, можно?». Потом она позвонила мне ночью. Это, наверное, единственное, что она не до конца понимала: часовые пояса. Но я не сказала ей, что она меня разбудила. Я и не спала. В тот вечер я вернулась из Лос-Анджелеса, у меня там было назначено несколько встреч. Мы не виделись с Дэвидом целую неделю. Понимаете, о чем я? Вот поэтому я и не спала. Она рассказывала мне о книгах, которые читает, о платьях, которые купил ей отец, и о снах, в которых к ней «прилетает» мама. Чаще всего она рассказывала мне свои сны. А потом, в конце разговора, она сказала: «Вам с дядей Дэвидом нужно завести ребенка. Подумайте об этом прямо сейчас! А если родится мальчик – назовите его Антуан. Папе очень нравится это имя, мне тоже. Только у него на это есть какие-то причины, о которых он мне не говорит. Тебе нравится имя Антуан?».