–Но, может, стоит с ним поговорить!
–Я не хочу. По крайней мере, не сегодня.
–Что ж, тебе решать.
Пока мы с Джулией ловили такси, на улицу выбежал Дэвид.
–Джейн, прости, – запыхавшись, произнес он.
–Не слишком ли много извинений для столь короткого знакомства? Не извиняйся, Дэвид. Обернись, посмотри, сколько девушек смотрят на тебя, раскрыв рты! Кажется, у некоторых даже потекла слюна. Перед ними не нужно извиняться, они знают, кто ты, с самого начала. С ними будет проще. Не трать свои извинения.
–Я… черт, как бы это сказать. Ты – мое единственное облегчение. Возможно, я был не прав. Да, я был не прав, но позволь мне объясниться!
–Джейн, такси ждет, – тихо сказала Джулия.
–Знаешь, Дэвид, когда я делаю что-то, я всегда надеюсь на результат. Когда я плакала – я ждала облегчения, когда удаляла фотографии людей, причинивших мне боль – я ждала облегчения, когда засыпала ночью – я ждала облегчения, когда писала стихи – я ждала облегчения. Когда пела, когда уходила из дома, когда кричала в подушку, когда пересматривала мамины любимые фильмы, когда заводила котенка, когда наступало лето, когда покупала платье, когда гуляла по знакомым местам, в конце концов, когда летела в Нью-Йорк – я ждала облегчения, так его и не получив. Облегчение – это иллюзия, временное явление. Так что, извини. Мое рабочее время закончилось, вернись к тяжелым трудовым будням.
Я развернулась и села в такси. Странно от того, что мне было тяжело уезжать от него. Его слова что-то значили для меня, мне было больно, хотя я пыталась выказать равнодушие. Тотальное равнодушие.
Единственное место, куда я сейчас могла деть свои эмоции – это бумага. Перед сном я написала это:
Потерявших в этих многочисленных улицах,
Мне совершенно все равно, кого, я, быть может, найду.
Я знаю, что вернувшись назад, я обратно никогда не приду,
Но, возможно, что-то мое осталось в их затуманенных временем лицах…
Я иду, кутаясь в толстый шерстяной шарф.
У меня ощущение, что им я пытаюсь согреть не только тело,
Хотя, какое, к действительности, кому-то дело,
Что я снова упаду в свои страдания, лишь немного привстав.
На меня исподлобья смотрят с опаской и осуждением,
Но на самом деле каждый узнает во мне частичку себя.
Разве можно прожить эту жизнь, вот так сильно любя
И потом не проходить остаток дней с сердечным обморожением?
И вот, кажется, тот момент, когда в голове что-то типа затмения:
Приходится понимать, что скоро лето, и шарф придется снять,
Ведь трудно будет всем по жизни бесконечно объяснять,
Что даже в летнюю жару мне нужен шарф для душевного отопления…
Глава восьмая
После того злополучного вечера правды прошло несколько дней. Я, может, в чем-то не права, но мне нужно было разобраться в себе. Мне не хотелось видеться с Дэвидом, я не хотела слушать оправдания и хоть какие-то намеки на что-то, кроме дружбы. Да и дружбы здесь никакой не осталось. Так, один раз не сдержалась и раскрыла свою тайну. А дальше все, как всегда.
Вот уже несколько дней я живу в онкологическом центре, с Майклом. Так сказать, заменяю тетю Монику, ей нужно было отдохнуть, а мне спрятаться ото всех. Где я нахожусь, знали только бабушка и Мэт. Джулии я не могла сказать, потому что она все равно сдаст меня Дэвиду. А Мэт… Мэт неравнодушен ко мне, Дэвид ему не нравится, так что тут можно и не объяснять.
Я бы рада сказать, что здесь мне хорошо, что Майклу становится лучше, но я вижу, как даже в нем надежды все меньше и меньше. Он старается выглядеть сильнее, чем есть на самом деле, улыбается. Но я слышу, как он ворочается ночью, пытаясь уснуть, но безуспешно.
Меня перестало пугать здесь что-то. Сначала мне было не по себе, было страшно смотреть на белоснежные, как бабушкин фарфор, лица, на эти марлевые повязки, на тонущую в глазах надежду. Мне было тяжело говорить с Майклом, потому что я боялась сказать что-то не так, что-то, что может расстроить его или задеть. Но эта болезнь насильно заставила его стать взрослее, сильнее. Он стал другим: стал ценить каждый момент, каждый восход солнца, каждый новый день, каждую минуту сна, каждую улыбку, каждое слово. Он вслушивался во все, что ему говорили, вслушивался, пытался понять. Даже когда мы с ним разговаривали, я не хотела грузить его своими проблемками, но он все выудил из меня, слушал так внимательно, так сочувственно смотрел, успокаивал и пытался дать совет. И после нашего разговора я проплакала в туалете минут пятнадцать, потому что теперь это стало все так близко. Страх потерять еще одного человека, такого светлого, такого чистого. Мне было так жаль его! Но вы ведь понимаете, как я могла показать ему свою слабость и жалость. Я каждый день придумывала нам новые планы, которые мы осуществим все вместе, когда он вылечится. Мы собирались в Бразилию, на карнавал. Ему всегда так нравились карнавалы. В нем поселилось какое-то мертвое спокойствие, что беспокоило меня. Он был так безмятежен, так умиротворен, как смирившийся с приговором осужденный.