9.Я выпил уже слишком много для того, чтобы врать. Ты меня бросила, я умираю, я стал зависим от алкоголя, как ты думаешь, если выпить весь коньяк в США, можно забыться? Ты знаешь, что нет. Теперь я это тоже знаю.
10.Твои фотографии по всему Нью-Йорку, я начал их ненавидеть, потом я начал ненавидеть себя, потому что эти фотографии – моя работа. Напиши мне хоть, что ты жива, ты жива?
11.Я тут подумал, что, если я скажу, что не люблю тебя всем, кто считает иначе? Тогда ты вернешься? Я был бы твоим самым лучшим другом…
12.Ложь, мы не можем быть друзьями, потому что я могу есть тебя на завтрак, обед и ужин всю свою жизнь, так никогда и не насытившись до конца.
13.Я стал страшным, таким ты меня не полюбишь, пойду, хотя бы, сбрею бороду.
14.А знаешь что? плевать! Плевать и еще раз плевать! Я тебя люблю, слышишь? Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю и так до конца!! И все равно, что ты не прочитала ни одного сообщения! И это не прочтешь, ты, видимо, сменила свой почтовый ящик. Я тебя люблю, самое странное существо человеческого рода. Мне даже боль, причиняемая тобой, нравится. Даже когда тебя нет, мне нравится, что я могу представлять тебя, благодаря тебе самой же. Ведь твой плакат прямо напротив моего окна, и каждое утро мы просыпаемся вместе. Когда ты прочтешь это, если прочтешь вообще, ты исчезнешь навсегда, я знаю.
Я читала сообщения, смеялась и плакала, вытирая слезы со щек рукавом свитера. Я даже не знаю, кто писал мне письма трогательней, кого еще я ставила в такое положение?
Я написала всего одну фразу, которая сейчас вертелась в моей голове:
Я так по тебе скучала.
Глава одиннадцатая
С того самого дня все стало намного проще. Все стало каким-то непозволительно вкусным и сладким. Мы провели вместе Рождество и Новый год. Ни за что не угадаете, что он подарил мне: десять комплектов нижнего белья молочного цвета. Всех оттенков молочного. Он сказал: «Знаешь, как это будет? М-м-м, как стакан холодного молока перед сном. А если на следующее утро никаких планов – можно позволить себе и два стакана». Я очень долго смотрела ему в глаза, он даже начал пугаться, а потом дико рассмеялась. Со стаканом молока меня еще никто не сравнивал.
За это время я поправилась на три килограмма. Я попробовала все сладости Нью-Йорка, как мне показалось. Каждое утро начиналось со сладкого, и вечер заканчивался тоже им. Каждое утро водитель Дэвида привозил по коробочке совершенно не известных мне пирожных или тортов, а вечером эту коробочку приносил сам Дэвид. Особенно мне нравились восточные десерты. Но и от итальянских кексов я не отказывалась. Бабушка только покачивала головой и невозмутимо улыбалась.
–А ухаживают все так же, как и раньше, – говорила она.
У нас появилась новая традиция: каждую среду он дарил мне огромный букет голубых гортензий, чтобы среда снова стала каким-то необычным для меня днем. Тогда он обнял меня сильнее и сказал: «Это будет последняя среда, когда тебе пришлось плакать». Когда он сказал мне это, я расплакалась прямо на его плече.
Он учил меня привыкать к внезапно свалившейся на меня славе. Куда бы я не посмотрела, везде была я. Даже по телевизору. Отец позвонил бабушке и передал мне поздравления. Мне этого хватило, по крайней мере, он еще помнил меня и узнавал.
Мы с Дэвидом много вечеров стали проводить вместе.
В один из таких вечеров Дэвид вдруг спросил у меня об отце. Я осталась у него, и мы как-то случайно заговорили о каких-то сокровенных вещах. Шардоне дало о себе знать.
–Почему вы не общаетесь с ним? я уверен, все можно изменить, – начал он.
–Знаешь, в этом всем был какой-то переломный момент. Как-то отец вернулся с работы, как обычно пьяный, я сидела в зале на полу и читала книгу. Книга была глупая, на самом деле, я купила ее от безысходности. Называлась она «Как справиться с депрессией». Очень глупая книга. Но я ее читала, а что мне еще оставалось? Ходить к психологу, к которому меня отвел отец, и читать глупые книги. От умных слишком много мыслей возникало в голове, а от таких – ничего, там всегда было пусто. А у психолога… просто, у меня был принцип: мне не нравилось говорить о самом важном в своей жизни человеку, который слушает меня только потому, что это его работа, и за это ему платят деньги. И вот он застал меня за этим занятием не у меня в комнате, а в его личном зале, где он проводил свои вечера. Он выхватил у меня из рук книгу и прочел название. «У тебя депрессия?» – презрительно спросил он. Я промолчала, зная наизусть его реакции в таком состоянии. «Как думаешь, ты имеешь права на депрессию как у всех людей?». Я снова молчала. Лишь сглотнула внезапно возникший в горле ком. «Ну что ты молчишь, стыдно?!». Я не вытерпела. Столько ненависти было в его словах, столько упреков, столько всего, чего я так наслушалась за это время. А мне всего лишь был нужен нормальный отец, как у всех остальных, мне нужна была его поддержка, именно его, а не кого-то еще! И, стиснув зубы, я твердо проговорила: «Мне стыдно лишь, что ты мой отец!». Он дал мне пощечину и вышел на улицу. Тогда я достала все наши с ним фотографии и порвала их. Все до единой. С рождения и до 19 лет. Оставила их на полу в зале. На следующий день он сдал меня в психушку, я сбежала оттуда через четыре дня. Как ни странно, он впустил меня домой. В следующий раз мы заговорили только тогда, когда я сказала, что собрала вещи, купила билет на самолет, улетаю в Нью-Йорк, к бабушке.