Мы весь день провалялись на кровати, хотя планировалась просто нереальная программа! Смотрели фильмы и ели попкорн. Когда я расплакалась на очередной романтической комедии, он вытер мою слезу и сказал: «Я буду собирать их в отдельную баночку, ты не против?».
Под вечер мы выползли на кухню, жутко проголодавшись.
–А где сейчас твой отец? – спросила я.
–Он уехал в Малибу, загорает на пляже и пьет алкогольные коктейли. Он взял туда с собой ту секретаршу, но она быстро оттуда вернулась. Я не виделся с ним очень давно, мы иногда созваниваемся, но чаще по делам агентства.
–И тебе не хочется?..
–Я… иногда и сам не понимаю, чего хочу. Иногда мне его очень не хватает, и тогда я звоню ему. Но это случается редко, и с каждым годом все реже. Я не знаю, может, мне обидно за маму, может, мы с ним слишком разные и не находим точек соприкосновения, несмотря на то, что работаем в одной сфере. Разница в том, что дело своей жизни он выбрал сам, а мне оно досталось по наследству. Наверное, в этом что-то есть.
–Мы с отцом никогда не находили точек соприкосновения, но, тем не менее, я его любила.
–Я люблю его, наверное, где-то в глубине души. Нет, я люблю его, и мне будет плохо, если его вдруг не станет, но я привык обходиться без него. Я привык все делать сам, я привык, что он не со мной, я привык к мысли, что он был плохим отцом, в школе я привык к прозвищу «маменькин сынок», я привык к тому, что в любых моих начинаниях меня поддерживала мама, а не он, привык, что даже в каких-то неженских вопросах мне помогала мама. И когда мама попала в больницу, я ни разу не почувствовал раскаяния с его стороны, он никогда не говорил об этом, никогда не говорил о ней, никогда не навещал, а когда я сорвался и высказал ему все, он так спокойно ответил: «она обязана тебе всем, что у нее есть. В том числе и обручальным кольцом на ее безымянном пальце». Мне было 25. В 25 лет я окончательно в нем разочаровался.
Я задумчиво смотрела на него, нахмурив брови. Почему-то, мне казалось, что сейчас не стоит говорить что-то еще. Я разочаровалась в отце в 20, он в 25. И его переживания стали какими-то близкими мне сейчас, какой-то тайной, нашей общей тайной.
Я встала и подошла к проигрывателю. Мне все это время было очень интересно узнать, что за пластинка у него там. И вообще, я очень удивилась, увидев в этом шикарном доме старинный граммофон.
–Проверим, что ты слушаешь, – улыбнулась я.
–Это… тебе не понравится, наверное, и… ты назовешь меня старомодным…, – запинаясь, говорил он.
Я усмехнулась и запустила проигрыватель.
–М-м-м… Джин Келли, – мечтательно прикрыв глаза, произнесла я.
–Ты… ты знаешь, кто это? – удивился Дэвид.
–Как же не знать, легендарный мюзикл! «Поющие под дождем», это же классика! Я какое-то время даже признавалась в любви Дону Локвуду перед сном.
–О, юная мисс Франц, вы не перестаете меня удивлять! Потанцуем? – промурлыкал он.
–Я давно этого не делала, но это было бы очень кстати, – улыбнулась я.
Эта музыка не могла не навеять какую-то приятную меланхолию, как будто перенесла нас в Нью-Йорк 50-х годов. Сменить бы только обстановочку в комнате.
И вот настала эта страшная суббота. Как бы я не отвлекалась, она все равно была страшной. Я представила себе неделю скуки, неделю наедине с моими новоиспеченными проблемками, эта слава, новые предложения, все это будет как-то слишком без него. Единственное, что успокаивает меня – Фредерик. Надеюсь, он скрасит мои запеченные в грусти будни.
–Может, ты, все же, передумаешь? – сказал Дэвид, когда мы приехали в аэропорт.
–Ты же знаешь, я не меняю своих решений, – улыбнулась я.
–Но я должен был хотя бы попытаться.
–Я не люблю долго прощаться, это что-то из области мазохизма.
–Это будет тяжелая неделя, но ведь это ничего не изменит, правда? – вглядываясь в мои глаза, спросил он.
–Ты боишься, что за неделю я решу, что могу обходиться и без тебя?! – удивилась я.
–Страх потери – это ведь естественно.
–Ты прав. Я тоже немного побаиваюсь того, что ты найдешь себе привлекательную француженку.
–Ты ведь знаешь, что этого не случится.
–Только не звони мне, ладно?
–Почему?