–Мне всегда казалось, что ты чего-то нам не рассказала. Что случилось между вами?
–Много чего, тетя. Но я не хочу его винить в чем-то, я не в праве. Но поверь, ему без меня лучше. И мне без него.
–Жаль, что все так. Мама говорит, он выпивает.
–Я знаю.
–Может, позвонишь ему? Я уверена, он будет рад.
–Да, наверное. Но я не хочу, честно. Я не могу.
–Ну, хорошо. Я тебя понимаю. У девочек часто бывают расхождения в понятиях с отцами.
–Это точно. Ладно! Бабушка уже собралась, нужно домой. Уже поздно. Вы отправили документы по факсу?
–Да, спасибо тебе большое, и я просто не могу передать, как я благодарна Дэвиду. Если можно, оставь мне его номер, я поблагодарю его. Это для меня многое значит.
–Да! Он будет рад, – улыбнулась я.
Я оставила ей номер Дэвида, и мы с бабушкой уехали домой.
Глава двенадцатая
Всю дорогу я молчала, бабушка спросила, все ли нормально, а мне было так хорошо. Так хорошо, как не было уже очень давно! Я без остановки думала о Дэвиде, постоянно, без перерывов на перекус. Вспоминала, как он пахнет, как улыбается, какие у него невероятно синие глаза, как он смущается, морщит лоб, как смотрит на меня, как целует. Это все вдруг стало таким важным, таким катастрофически необходимым, как воздух, вода, жизнь в принципе! Я просто не могла поверить самой себе! Я не могла поверить в то, что действительно чувствую все это.
–Посмотри-ка, что я прочла в газете! – сказала бабушка, когда мы пили чай на кухне.
–Что там?
Я взяла газету в руки, и мои глаза чуть не выпали из глазниц и не покатились по полу.
–Что за чушь! Что это?!
–Что что, самые обыкновенные сплетни! Они увидели, что ты здесь, Дэвид улетел, вот и все.
–Расстались! Будто они знали, что мы сходились когда-то!
–Он чуть ли не в любви признался тебе на той вашей вечеринке! Еще бы не знать! Тем более тут есть фотографии, как вы идете по улице, держась за руки, чего тут не понимать-то?
–Круто. Замечательно просто! Я еще и в газете засветилась!
–Надо же, до сих пор не могу поверить, что он сделал это для тебя.
–Для нас!
–Да, но в своих мыслях он делал это для тебя, поверь.
Я задумалась на какое-то время, потом побежала к ноутбуку, проверить почту, он должен был ответить мне, наверное. И он ответил. Но я, перед тем, как прочитать его сообщение, решила сначала написать про эту сплетню из газеты. Уж слишком много эмоций она во мне вызвала. Я написала:
Я прочитала сегодня в одной газетенке, что мы с тобой расстались. Так интересно! О том, что мы вместе, я ничего не слышала, но они заметили, что я осталась в Нью-Йорке, а ты улетел в Париж. Как же они упустили из виду наше с тобой прощание в Кеннеди?
Так, обращусь прямо к тебе, если ты приснишься мне и сегодня, я сойду с ума, а если перестанешь сниться, я сведу с ума всех остальных, в итоге тоже сойду с ума. Выбирай!
Я улыбнулась сама себе и открыла его письмо.
Снова здравствуй, моя Джейн. Знаешь, Париж и Нью-Йорк – настолько разные миры, ты просто себе не представляешь! Париж… он какой-то уютный и тихий, если сравнивать с Нью-Йорком. Люди здесь намного спокойнее, они тоже спешат, но не 25 часов в сутки. У меня совершенно не было времени на прогулки, но я все-таки увидел Эйфелеву башню. Это просто груда железа при свете дня, а как только садится солнце – это мечта всех туристов. Такая яркая, такая невероятная! Мне на ум пришло сравнение Эйфелевой башни с «ночными бабочками». Ведь днем их не отличить от обычных людей, зато ночью!..
У Гюстава очень большой дом. Просто огромный! У него есть дочь, Эва, ей 10 лет. Она такая красивая, Дженни, просто ангел! Хоть она и не светловолосая. У нее смуглая кожа, черные-черные глаза, длинные вьющиеся густые волосы, полненькие губки. Она все время улыбается, танцует и поет итальянские песни.
Ее мать была итальянкой и умерла при родах. Когда Гюстав рассказывал о ней, о Паолине, своей жене, он так менялся в лице. Его мужественные черты стали смягчаться, он говорил о ней с такой нежностью, с такой любовью. Я видел ее фотографию в его кабинете. Она действительно была очень красивой женщиной. И ты так на нее похожа, я даже пригляделся к ней получше, чтобы убедиться, что это не ты. Вот почему ты так зацепила Гюстава. Теперь я понимаю, что глупо было с моей стороны ревновать тебя к нему. Представляешь, она тоже была писательницей, как мама. Но она никогда не печаталась, говорила, что пишет для себя. «Я пишу все это лишь для того, чтобы через несколько лет вспомнить все то, что я и так никогда не забуду». Так она говорила ему, когда он снова, прочитав ее книгу, не мог совладать с эмоциями и намеревался звонить редактору. Ему очень нравились ее книги. Но кроме него никто больше не смел их читать. Она запрещала, поэтому я не стал просить его об этом, заранее понимая причину его возможного отказа.