–Мне свойственно делать большие глупости.
–Всем женщинам это свойственно.
–Возможно…
Париж. Как много я о нем читала, как долго я мечтала о нем, сколько ночей провела в мыслях когда-нибудь его посетить. И вот буквально через десять минут я приземлюсь на землю своей мечты. Что у меня в голове? Я смотрю в иллюминатор, и улыбка растекается на моем лице. Я просто сижу и улыбаюсь, просто не могу не улыбаться! Я вижу его! Он есть, существует, он ждал меня! Мой Париж.
–Ты чего? – удивленно спрашивает Фредерик.
А я просто улыбаюсь. Улыбаюсь новой жизни, новому месту, новым людям, новым ощущениям, старой любви. Улыбаюсь тому, что, наконец, снова люблю. Я так боялась не отпустить, не забыть, не суметь снова впустить кого-то в свое сердце, а сейчас я не боюсь! Ничего не боюсь! Кажется, все в жизни вдруг стало таким простым и легким, ничто больше не давит на грудь, ничто не стоит комом в горле.
Сколько ночей я провела в мыслях о том, сколько же может выдержать один человек. Сколько он может пролить слез, сколько набить синяков на худощавых ногах, сколько выкурить сигарет, сколько написать слов, сколько раз сказать «люблю» и не разочароваться. Именно не разочароваться, не сломаться и не упасть. Не испугаться услышать «прощай», не испугаться надгробия с самым дорогим на свете именем, не испугаться простить, не испугать продолжать эту жизнь. Жизнь. Моя жизнь, как же я ее люблю, как же жаль, что я была готова ее остановить, как жаль, что я могла, как жаль, что остановила бы.
Но сейчас в иллюминаторе Париж. Мой Париж, теперь точно мой. Я живу и кроме этой жизни мне ничего больше не надо. Странный момент, наконец, понять, что счастье – это лишь момент. Невозможно все время быть счастливым, так не бывает. И сейчас именно такой момент, а что потом… а кто знает?
–Пойдем! Нас уже ждет машина!
–Чувствую себя важной персоной, – усмехнулась я.
Аэропорт Шарль де Голль. Я в нем. Это что-то дикое во мне, но я чувствую себя маленьким ребенком, которому можно закричать во все горло: «Париж! Это же, мать твою, Париж!». За «мать твою» мне бы дали подзатыльник, прохожие бы посмеялись, а я была бы счастлива. Не считая подзатыльника. Мама всегда давала мне подзатыльник, наверное, поэтому я иногда не контролирую свой мозг.
–Господи, мы здесь, правда? – не унимаюсь я.
–Дженни, можно тебя так называть, да? Так вот, Дженни, Париж – это еще не вершина айсберга, хотя, если Париж – это не вершина, тогда, где же она?
–Париж – это моя вершина, Фредди, можно тебя так называть, да?
–О, Фредди? Как Фредди Крюгер, да?
–Нет, как Фредерик, только Фредди. Кстати, как твоя фамилия?
–Мы перешли на фамилии? Какой интим! Я Фредерик Фурнье, как ваша фамилия, мадемуазель?
–Я Джейн Франц, очень приятно, Фредерик Фурнье! – официально ответила я.
–Я знаю, твоя фамилия чаще появляется в прессе, чем моя, – усмехнулся Фредерик.
–Да уж, никогда не думала, что когда-нибудь настанет такое время, когда люди, подходящие ко мне на улице спросить время, буду заранее знать мое имя, фамилию, дату рождения, семейное положение и то, что я делала прошлым вечером.
–В этом есть свои плюсы! Слава и известность дают тебе пропуск в совершенно другой мир! Зато теперь ты можешь прийти в кино или в ресторан и с тебя не возьмут денег, ведь ты Джейн Франц, начинающая модель, дату рождения которой знает большая часть Америки.
–Ну, если я часто буду есть бесплатно в ресторанах, от начинающей модели не останется и следа.
–Ты не вешалка, ты не нуждаешься в параметрах 90-60-90, важно твое лицо, твои жесты, твоя подача, твоя изюминка.
–Ах, вот в чем хитрость фотомоделей: изюминка! – рассмеялась я.
–Это не хитрость, Дженни, это дар. Либо это есть – либо нет! Не тебе выбирать.
Помню, как чувствовала себя песчинкой на дне океана, и казалось, что течение так и не вынесет меня на берег, чтобы я увидела солнце.
–Тебя что-нибудь хоть раз в жизни довело до слез? – спросила я.
–Дай подумать… если не считать перелом ноги в колледже, наверное, только твои ключицы.
–Э, что? мои ключицы?
–Ну, понимаешь, ключицы – это мой фетиш. Я от них схожу с ума! Это вышло случайно, но я расплакался, пересматривая твои фотографии.
–Оу, мило, – нахмурив брови, проговорила я.
–Не удивляйся тому, что тобой могут восхищаться мужчины, Джейн. Так должно быть! Ты женщина, ты живая скульптура, ты – искусство! И это нормально.
–Почему ты всегда один?
–Неожиданный вопрос. Я не могу сказать, что я один, всегда. У меня есть люди, к которым мне хочется идти, хочется разговаривать, удивлять, слушать. И мне этого хватает, по крайней мере на данный момент.