–А, по-твоему, что такое любовь?
–По мне, так это сплошной эгоизм. Ревность – эгоизм, твоя вторая половинка без настроения, ты хочешь его развеселить – эгоизм, потому что ты делаешь это ради себя. Тебе он нужен веселый и здоровый! Именно тебе, а ему плевать. Подарки – эгоизм, потому что ты будешь ждать ответных. Ссоры – эгоизм, потому что тебе не хватает доказательств любви, доказательств того, что именно ты – самый лучший, самый любимый, самый желанный и так далее. Нет на свете ничего более эгоистичного, чем любовь.
–Страх – это тоже эгоизм.
–Выходит, что так.
–А боль? Боли в любви хоть отбавляй, любовь – сплошная боль. Разве боль можно назвать эгоизмом? Разве люди, умирающие от любви, умирали в эгоизме? Разве поднять настроение любимому человеку, пусть и ради себя тоже, но ведь и для него, разве это эгоизм? Лечить его, когда он болен, да, для себя, чтобы видеть его здоровым, но разве не для него в первую очередь? Любить его во всех состояниях, больного, пьяного, небритого, уставшего, злого, нервного, не верящего ни во что святое на этой земле, но любить его такого, это эгоизм? Люди неидеальны, но любят друг друга, умирают друг без друга, нуждаются друг в друге, и это никак нельзя назвать эгоизмом. Ты ведь боишься, что ему будет плохо с тобой, что ты в чем-то ошибешься, прогадаешь. Это не эгоизм, Фредерик, это желание видеть его счастливым.
–Говоря об этом, ты же думаешь о ком-то, правда?
Я лишь улыбнулась и снова отвернулась к окну.
–Ты так боишься показать слабость? – не унимался он.
–Я не боюсь слабости, я боюсь, что, поборов ее в себе, я снова впущу ее, и она останется во мне навсегда. Я должна быть сильной, мне по-другому нельзя, ведь я свихнусь иначе.
–Тебе больно, и ты не хочешь об этом говорить?! О боли нужно говорить, чтобы она выходила наружу!
–Знаешь, мне кажется, боль тоже можно разделить на степени сложности. Об одной быстрее хочется рассказать и ждать советов, заранее зная, что все равно сделаешь по-своему, а есть такая боль, о которой уже не хочется говорить, потому что советы излишни, потому что сделать ничего нельзя, нельзя что-то изменить, нужно смириться и жить, но нельзя говорить о ней, потому что как только заговоришь, боль сомкнет над твоей головой свою пасть и сожрет тебя за милую душу. Ты умрешь, страдая и жалея себя, потому что люди всегда жалеют, даже неискренне, как-то автоматически, боясь, что с ними произойдет что-то подобное, если Бог заметит их равнодушие к чужому горю. А я ненавижу жалость, я убиваю ее в себе. И больше всего я боюсь почувствовать жалость к себе, а я не расскажу тебе историю о несчастной любви молоденькой школьницы, не расскажу о вырезанном аппендиците, не расскажу о неудачах. Моя боль должна быть только моей, я не хочу ее делить, я не должна. Это тоже эгоистично?
–Вот именно сейчас я бы так хотел оказаться в твоей голове, врасти в твое сознание и четко понимать, откуда ты так много знаешь о боли? почему ты говоришь о ней так, будто она засыпает с тобой на соседней подушке каждый день?
–Я была бы несказанно счастлива, если бы боль хоть когда-нибудь засыпала. И плевать, что на соседней подушке.
–Я ненавижу тебя за это! ненавижу за то, что ты делаешь с моей головой! Я всегда все понимал, всегда все знал, все всегда было предсказуемым и простым, а тут ты! И в тебе одной как будто сложились все трудности, все загадки, все мои вопросы, ответы на которые я не получаю, потому что ты закрыта, как огромный сундук со старыми вещами где-то на чердаке, а ключ давно куда-то подевался.
Я молча смотрела на него, совершенно ничего не понимая. Что такого я делала, чтобы он чувствовал это?
Он замолчал, резко вдохнул побольше воздуха, будто собирался сказать что-то еще, потом покачал головой и отвернулся. Я продолжала молчать.
–Скажи хоть что-нибудь, хотя бы сейчас, – совсем тихо проговорил он.
–Мне не хочется говорить, – спокойно ответила я. Даже спокойнее, чем я хотела бы это произнести.
–Если бы такой человек, как я, мог любить, он бы полюбил такую, как ты, потому что заранее бы знал, что твоей любви никогда не добьешься.
–Если бы такой человек, как ты, мог любить, он бы не думал, что любовь – это сплошной эгоизм. И если бы он так не думал, он бы не был эгоистом в любви сам. Что, безусловно, спасло бы его душу и сердце. Только ничего больше не говори. Я должна улыбаться, когда мы приедем к Гюставу. Я хочу улыбаться, а не натягивать на себя улыбку.
–Откуда в тебе эти силы?
Я промолчала. Он смотрел на меня еще какое-то время, а я пыталась понять, что же только что произошло?