–Хочешь чаю? – спросила она.
–Прости меня, мам.
Я вздрогнула и открыла глаза. На лбу проступил холодный пот, от чего по телу пробежала неприятная дрожь. Я села на край кровати и заплакала.
–Джейн, милая, что случилось?
Я забыла, что Дэвид сегодня был со мной. Я совсем про это забыла.
–Я расскажу тебе потом. Если захочу вспоминать.
Он сел рядом, я положила голову ему на колени. Он гладил меня по волосам и напевал что-то себе под нос. Мама всегда пела что-нибудь, всегда. И всегда гладила мои волосы.
–Тебе снится мама? – спросила я.
Он замолчал.
–Я похоронил ее вчера. В Малаге. Моя бабушка родилась в Малаге, мама захотела быть рядом с ней. Знаешь, я в последнее время часто представлял себе ее похороны, часто об этом думал, но, когда это случилось, оказалось, я совсем не был к этому готов. Я видел ее, лежащую в гробу, я смотрел на ее закрытые глаза. В детстве, когда мне снились кошмары, я прибегал ночью к ней и пытался открыть ей глаза своими детскими пальчиками. Она пугалась и ругала меня за это, но я так и продолжал открывать ей глаза. Я всегда боялся закрытых глаз. И вчера мне так хотелось, чтобы она открыла глаза и отругала меня, как тогда, в детстве. И я плакал, как пятилетний ребенок. Я не думал, что могу так плакать. Мы хоронили ее вдвоем. Я и священник. Не считая людей, которые засыпали гроб. Отец не приехал, у него медовый месяц, он где-то отдыхает. Он, наверное, даже не знает, что она умерла. Я звонил ему, но он не взял трубку. И не перезвонил. Как думаешь, почему умерла она, а не он? Я думаю, я бы не плакал на его похоронах.
Из моих глаз текли молчаливые слезы. Мне кажется, они были намного солонее, чем раньше. Я целовала его руки и плакала. И он плакал. Я знала, что он плачет. Я поняла это по его дыханию. Я поняла это, когда его слеза упала на мое плечо.
–Прости меня, пожалуйста, прости, Дэвид, прости, что я такая, прости, что не была там с тобой, прости, – повторяла я.
Я села к нему на колени и обняла. Так сильно, как только могла. Он уткнулся головой в мою грудь и заплакал. Теперь я была в этом точно уверена.
–Мне так не хватает ее, Джейн, почему…
–Тсс, успокойся… она, наконец, обрела покой, которого ей не хватало здесь.
–Почему отцу плевать? Почему ему так бесконечно плевать?!
Я не знала, что ему ответить.
–Ты познакомишь меня с ней? – помолчав, спросила я.
–С кем? – удивился он.
–С мамой. Я хочу с ней познакомиться и принести цветов. Какие цветы она любила?
–Она… она очень любила белые ромашки. Крупные белые ромашки. И всегда на завтрак она делала яичницу, отрезала лишний белок и она получалась, как крупная белая ромашка. Я терпеть не мог яичницу, но она всегда делала ее, а я всегда съедал.
–Значит, мы купим большой букет белых ромашек, и пойдем знакомиться, да?
–Да, я познакомлю вас. Ты ей понравишься, я уверен. А потом мы поедем к твоей маме, и ты нас познакомишь, да? Какие она любит цветы?
Я расплакалась. Но улыбнулась.
–Она обожала бордовые розы, такие бархатные и сочные. Но у нее была аллергия на цветочную пыльцу, поэтому у нас в доме цветы не стояли. Зато… зато теперь… я могу дарить ей столько роз, сколько только смогу унести в руках. И я всегда хожу к ней с букетом бордовых роз.
–Значит, мы скупим все бордовые розы в Сиэтле.
Я положила голову ему на плечо. Мне стало бесконечно тоскливо. Не помню, когда в последний раз я так по кому-то тосковала. И вообще не помню ни одного раза, когда бы я тосковала по человеку, который сидит рядом со мной. При мысли о нем все мое тело начинало болеть от какого-то непонятного спазма где-то внутри. И это не бабочки! Это какой-то невероятной силы страх потерять что-то очень важное. Что-то, что потерять было бы непростительно.
Этой ночью мы так и не заснули. Он рассказывал мне о своей матери, я ему о своей. Он рассказывал о том, как она писала.
–Знаешь, мне всегда казалось, что она куда-то улетает, когда пишет. Она могла резко заплакать, могла рассмеяться, могла резко выкинуть тетрадь с ручкой, бубня себе что-то под нос. Она хмурилась, злилась, задавала мне нелепые вопросы типа «У твоей девушки большая грудь? Тебе нравится большая грудь? У тебя вообще есть девушка?». Я никогда не отвечал ей, а она, казалось, никогда и не ждала ответа. Она как будто задавала эти вопросы тем, о ком писала, и сама же на эти вопросы отвечала. Я как-то спросил ее, о чем она пишет, когда плачет, она помолчала и ответила: «Надеюсь, твоя жена никогда не будет плакать». И я понял, что дело в отце. Знаешь, она никогда не ругала его. Никогда не кричала на него. Никогда. Она просто садилась на подоконник, закуривала сигарету и плакала. Но только после того, как он уйдет. Наверное, она боялась, что, увидев ее в слезах, он уйдет и больше не вернется. Мне кажется, она всегда этого боялась. Каждый день. Я однажды вернулся из колледжа раньше обычного, у нас отменили тренировку по баскетболу, у нашего тренера, мистера Коллинза, в тот день родилась дочь. Я вошел в дом и не мог понять, что происходит. Я прислушался и услышал приглушенный крик. Испугавшись, я побежал в спальню к родителям. Она сидела на полу около окна, прижимая подушку к лицу, и кричала. Плакала и кричала. Я подбежал к ней и стал ее целовать. Я всегда целовал ее, когда она плакала, а плакала она почти всегда. И всегда извинялась передо мной за то, что плачет. Тогда я и решил, что любовь – это излишки. Что любовь способна лишь причинять боль и сводить человека с ума, превращая его в бесформенную массу. Я смотрел на маму каждый день, и с каждым днем во мне росло отвращение к любви. Но она всегда закрывала мне рот рукой, когда я говорил, что не верю в любовь. Закрывала мне рот и говорила: «Все изменится, когда ты встретишь Ее». Я закатывал глаза и смеялся, думая «Ну, конечно-конечно». А, оказалось, она была права. Она всегда была права.