–А я всегда думала, что у нас классическая американская семья. Все друг друга любят, у всех все хорошо. Все так и было, только вот я и представить не могла, что мой отец, именно мой, а не чей-то еще, может быть таким жестоким и холодным. Что он не захочет меня спасать, что он будет топить меня своим отвращением, своей ненавистью. Я иногда думаю, что не смогу простить его. Я и сейчас не простила. «Если хочешь есть – приготовь что-нибудь сама. Мамы больше нет».
–Это он сказал тебе?
–Да, когда я вернулась из больницы. Я сидела на кухне и плакала, прочитав старую записку на холодильнике от нее. «Обед в холодильнике. Разогрей в микроволновке. Мама». Потом вошел он. Я же говорила тебе, что он не терпел моих слез? Тогда я этого еще не знала. Вот тогда он и сказал это, порвал записку и выкинул ее. Когда он вышел из кухни, я на четвереньках доползла до мусорного ведра, достала все кусочки, засунула в карман кофты и закрылась в комнате. Я всю ночь склеивала ее. Знаешь, почему всю ночь? Полночи я собирала ее, как пазл. А еще полночи плакала в ванной, перечитывая ее снова и снова. Обед в холодильнике. Разогрей в микроволновке. Мама. Мама. Мама. Какое красивое слово, правда? Мама.
Он крепко обнял меня, и мы замолчали. Я вдыхала в себя запах его шеи, его ладоней, его волос. Я так любила его ладони! Его пальцы. Я так любила их целовать. Я так любила, когда он убирал прядь выбившихся волос мне за ухо. Мне казалось, он все делал кончиками пальцев. Выводил какие-то узоры на моей спине, касался моих губ, моей шеи. Он лег мне на живот и временами целовал его, от чего я вся съеживалась. Только он целовал меня так, никто так не смог бы, никому больше я бы этого не позволила. Я никогда не думала, что нежность будет сводить с ума. Не страсть, а именно нежность. Мне казалось иногда, что я просто умру от предвкушения. Он целовал мое лицо, мою шею, мои плечи, целовал краешки моих губ, но самих губ не касался. И именно в такие моменты я умирала от предвкушения. Я сходила с ума, но точно знала, что дождусь. Я должна была дождаться.
–Я сейчас пойду в душ, смывать эмоции. Ты так делаешь? Смываешь эмоции под душем? – отодвинувшись, спросила я.
–Откуда ты знаешь, что я не просто так принимаю душ?
Я улыбнулась и встала, взяла его за руку и повела за собой. Смывать эмоции, под душем, вдвоем. Просто смывать эмоции.
Я проснулась в десять часов утра. Дэвид еще спал, и ко мне в голову пробралась бредовая идея. Но, я решила ее реализовать, я всегда реализовываю именно бредовые идеи. Я быстро умылась и почистила зубы. Спустилась на кухню.
Через полчаса на кухню спустился Дэвид. Он посмотрел на стол, потом на меня, потом развернулся и вышел. Я терпеливо ждала, когда он вернется. Я знала, что он вернется. И знала, почему он ушел.
–После прошлой ночи ты мог бы и не стесняться слез, – сказала я, обнимая его.
–У тебя получились точно такие же ромашки, как и у мамы. Честно.
«Она влюбила в себя всех вокруг». Это стало заголовком почти каждой газеты Парижа на следующий день после встречи с журналистами. Я не хотела читать статьи о себе. Я точно знала, что журналисты всё приукрасили, что они обязательно что-нибудь написали не так, как я это хотела бы сказать.