– Благодарю, но меня ждёт семья, – отказался юноша.
– Семья? Неродная? – герцог невольно допустил бестактность.
– Родная, – усмехнулся инквизитор, ещё больше напоминая короля, – самая родная, какая ни на есть. Благостного вечера.
Герцогу не оставалось ничего другого, как кивнуть на прощание и исчезнуть в портале.
*****
С арнаахальским жеребёнком неожиданно возникло столько хлопот, что сир Аурелий через час уже пожалел о приобретении, наблюдая за истерикой дочери.
Действительно, как и предупреждал принц-инквизитор, Энджел (так назвала питомца хозяйка) попытался умереть. Едва вышел из портала – зашатался и упал, так что идущий последним герцог налетел на него. Портал был построен перед воротами поместья, слуги, конечно, прибежали сразу – кто схватил багаж, кто унёсся за полотном, чтобы перетащить недвижимого жеребёнка к конюшне.
Люсиль поначалу крепилась, уверовав в слова Анри. Энджела уложили на свежую солому в прохладном загоне, протёрли водой, и Люсиль отказалась уходить, пока Энджелу не станет лучше. Дрожащим голосом напевала колыбельную, но жеребёнок стонал, как умирающий ребёнок, невидимым ножом вспарывая душу Люсиль.
Сирра Камилла с Лионэль пришли поздороваться и нашли её сидящей на соломе, подобно сельской лумерке, рядом с животным и всхлипывающей сквозь мотив.
– Почему у меня всё умирает? – сочувственный взгляд матери подлил масла в огонь, Люсиль запричитала и всё-таки сорвалась на плач. Рядом заныла Лионэль, жалея “бедную лошадку”, пришлось увести девочку, несмотря на её протесты.
Полтора месяца назад, приехав из Люмоса, счастливая и вдохновлённая, Люсиль вошла в свою комнату и не сразу заметила несчастье. Дерево, оставленное без присмотра, засыхало. Большая его часть листьев скукожилась и опала. Слуги успели прибрать комнату к возвращению хозяйки, но вернуть листву на цитрус, разумеется, не смогли. Сирра Камилла осмотрела дерево, пообещала сделать всё, что сможет, и кадку с неприглядным стволом унесли в оранжерею. В тот день Люсиль попросила больше ей не приносить ни цветов, ни деревьев:
– Я не друид, не хочу видеть, как что-то живое умирает в моей комнате.
Сейчас та история вспомнилась, и Люсиль решила, будто на ней очередное проклятие, “кривых рук”, как говорил мастер в Арнаахальской Академии.
Смотритель над лошадьми примчался с левады через минут сорок, ощупал нового постояльца, и всё, что мог предположить, – обычные колики.
– Надо резать, – не подумав о восприятии фразы непосвящёнными, брякнул смотритель, и Люсиль закрыла собой жеребёнка, крикнув, что не даст причинить ему вреда.
– Дочь, Луций знает своё дело, – вступился за смотрителя сир Аурелий, – позволь ему помочь.
– Что они будут делать?
– Сделаем надрез на брюхе и выпустим воздух, – смотритель кивнул кому-то из слуг, – принесите инструменты.
– А потом? – упрямо сопротивлялась Люсиль.
– Потом – даст Владычица, пойдёт на поправку коник.
– А если не даст?
Герцог кашлянул:
– Дочь, негоже так говорить!
– Но ведь она иногда не даёт, папа? Иногда люди и животные умирают от болезни, не так ли? – дерзко сказала Люсиль, так, что смотритель и кое-кто из слуг осенил себя охранным знаком. – Неужели в Лабассе нет ни одного сильного водянника?
Смотритель переглянулся с рядом стоящим конюхом:
– Если вам нужен сильный маг, то это Белая Лекарка. Но я б не стал на неё рассчитывать, а попытался бы убрать воздух.
– Что за Белая Лекарка? Почему впервые слышу о ней? – нахмурился герцог, и смотритель развёл руками:
– Так ведь, ваше светлейшейство, она недавно объявилась. Кто из лумеров заболеет, несёт к Хранительнице записку, и Белая Лекарка приходит на закате или на восходе. Лечит, говорят, хорошо. Если может, то берётся, а когда нет, то объясняет, что и почему болит и отправляет к магам. Про животину не скажу – не знаю, исцеляла или нет... А пока записку отнесёте, пока её доставят к Лекарке – коник не выдержит. Так-то ему я бы и двух часов не дал. Взрослые лошади полдня могут промучиться, а этот совсем слабый.