На четвёртую “тихую” ночь Антуан повернулся лицом, и они оба молча, как будто не зная, что говорить, трогали лица друг друга. Он убирал локоны с лица Люсиль, гладил контур, касался губ на мгновение и сразу ускользал. Она собиралась с духом сказать: “Поцелуй меня!” – и проснулась. В углах глаз скопились слезинки, должно быть, от умиления. “Как это хорошо!” – подумала Люсиль и мысленно продолжила сон, но в эту ночь он не повторился.
В следующие ночи, несмотря на прикосновения уже к телу, всё равно происходящее казалось невинным. То Антуан появлялся глубоко спящим, без рубашки, лежащим на животе, и Люсиль разглядывала его спину, «изучала» подушечками пальцев, по дыханию и еле слышному урчанию догадываясь, как ему хорошо. Не удержалась – и склонилась, порхающими касаниями губ несколько раз ощутила нежную кожу, ещё по-юношески не загрубелую, – и проснулась.
То сама обнаруживала себя лежащей на спине, и Антуан осторожно, как если бы боялся её разбудить, похожим образом касался губами открытой кожи на шее, гладил спину, порой случайно соскальзывая вниз и дотрагиваясь до основания полушарий. В этот раз, проснувшись, Люсиль даже простонала от досады – так приятно это было. Она ведь чуть было не развернулась, чтобы подставить губы под сладкий поцелуй.
Днём посля пятой ночи неторопливых искушающих ласк она неотступно думала, до тех пор пока не поняла:
– Вот такой любви я хочу. Чтобы так меня любили – боялись причинить боль...
По утрам, просыпаясь, она находила в почтовом портале приятные мелочи –пирожные, воздушные и нежные, как последние сны. В первые два раза она ещё сомневалась – вдруг Хривелур решил загладить свою вину, ведь ответ ему не был написан. Но когда в мешочке рядом с тёплой сдобой оказались молотые кофейные зёрна, сомнения отпали. И, главное, отсутствие записок с настойчивыми намёками, пожеланиями и вопросами особенно пришлось по душе.
Нос матушки сразу уловил знакомый, ни с чем не сравнимый запах в комнате дочери. Люсиль соврала, мол, нашла, разбирая вещи, привезённые с Лапеша – там де Венетт всем сделал по небольшому подарку.
– Знать бы, у кого они заказывают семена... – сирра Камилла задумчиво поднесла к носу мешочек и подозрения не выказала.
Один раз «завтрак» задержался. Люсиль первым делом проверила ящик – он был пуст. Разочарование ощутилось настолько ярким, что девушка расстроилась: Антуан мог намекать на ответную реакцию в виде «говорящих» мелочей или, хотя бы, записки с благодарностью. Люсиль колебалась с полчаса: оказалось невероятно сложным делом черкнуть одну единственную фразу. Тянула время – одевалась, причёсывалась. Злила неприятная мысль о том, что её приручили таким бессовестным образом, – новой служанке досталась неосознанная грубость госпожи. И вдруг портал дзынькнул – Люсиль метнулась к нему и расплылась в улыбке: на салфетке лежала горячая сдоба. Вероятно, Анчи дожидался готовности сладкого.
Вот тогда стало стыдно – за своё недоверие и гордость. Немного поколебавшись, всё-таки отправила клочок бумаги с единственным словом «благодарю».
И вдруг сегодня матушка огорошила: де Венетт подыскивал себе невесту. И, очевидно, из жалости развлекал Люсиль утренними сюрпризами.
Об этом стоило подумать. В этом стоило разобраться – в чувстве, похожем на то, когда «завтрак» от Анчи задержался.
Промучилась до вечера – после новости все дела валились из рук, текст учебника не запоминался, а начав рисовать первое, что придёт в голову, Люсиль получила портрет неизвестного молодого человека, неуловимо похожего на Антуана – причёской и насмешливой улыбкой. Одно она увидела в себе отчётливо – то была благодарность. Какие бы глупости не совешил де Венетт и как бы не был груб в реальности во время последних диалогов, он оказался единственным, кто поддерживал Люсиль эту неделю.
Уточнение – единственным другом: Арману письма писать было некогда, Мариэль не сделала первого шага навстречу, а столичным давним подругам Люсиль сама не отправила ни одного послания, чтобы восстановить дружбу, из страха, что её забыли, и она попадёт в неловкую ситуацию.
В вышеописанном чувственном раздрае она продолжала находиться и во время ужина. Немного отвлекло обсуждение завтрашнего отъезда. Матушка вдруг вспомнила, что королевский ирминсулиум закрыт на пятьдесят дней от визитов страждущих, и даже его прилегающая территория. А поскольку вознести благодарность по случаю девятнадцатилетия дочери обязательно надо возле святыни, то завтра, на рассвете, сирра Люсиль и родители съездят к местному Ирминсулю и Логову, где Люсиль совершит благодарственное омовение.