Ведунья разрешила задать три вопроса.
– Будем ли мы с Арманом счастливы? – прозвучал первый вопрос. Тогда она ещё дружила с Делоне и не подозревала о начавшихся изменениях в судьбах каждого.
– Это зависит от каждого из вас, – усмехнулась ведунья, и Люсиль поняла, что вопрос не стоит задавать расплывчато.
Женщина попросила её руки и что-то рассматривала в рисунке на девичьих ладонях и снаружи, прикрыла глаза... Горело две свечи, за дверью слышалось неразборчивое бормотание Антуана и Армана, здесь было тихо, и Люсиль посерьёзнела. Хотя с Арманом уже всё было решено – они обручатся сразу, как только ему исполнится двадцать один, было желание задать один нелепый вопрос. Девушка мялась, не решаясь его озвучить, а ведунья мысли прочитала:
– Говори, дитя! Не бойся, всё, что будет сказано в этой комнате – останется в ней.
И Люсиль спросила, краснея от стыда за предательство юноши, который был в неё влюблён четыре года:
– Я... стану королевой?
Ведунья вздохнула и так многозначительно пронзила взглядом девушку, что та поправилась:
– Королевой Люмерии.
Мало ли какие бывают королевы...
– Судьба – изменчивая вещь, возможно, и станешь. Если постараешься.
Люсиль покраснела: уж слишком ироничным был взгляд. Но что это за ответы? Эта ведунья точно шутница, подговорённая госпожой Делоне. Люсиль собралась сказать, что с неё достаточно, и третьего вопроса не будет, но ведунья в который раз опередила:
– Вот что, юная сирра. Отставлю-ка я третий вопрос до лучших времён. Глядишь, со временем научишься спрашивать о важном...
Люсиль вспомнила об этом, Хранительница же и прищуром глаз не намекнула, будто узнала собеседницу. А может, и не узнала: вон сколько людей каждый день приходит.
Она поклонилась де Трасси:
– Хранители! – сказала нарочито громко, чтобы унять гул недоумённых вопросов: почему кто-то пренебрегает расписанием приёма? Здесь только охрана узнала герцога, остальные прежде де Трасси не видели.
Сир Аурелий, перебросившись фразой с Хранительницей, кивнул и остался возле охраны, важно выспрашивая о том, как идёт служба, нет ли посягательств на сохранность Ирминсуля? Не воруют ли листья...
Сирру Камиллу и Люсиль Хранительница попросила следовать за собой, однако на полпути остановила их:
– Сначала материнская молитва, – она указала матушке на дерево. Сама же осталась с девушкой. Сирра Камилла удалилась к древу, под которым теперь имелась более облагороженная скамеечка и небольшой ковёр для тех, кто собирался преклонить колени.
Изель молчала, сложив выжидательно руки на животе. Люсиль тоже не знала, нужно ли напомнить о коротком, но запоминающемся знакомстве. Спустя несколько минут молчания ведунья первая напомнила:
– Твои друзья здесь чаще бывают.
Люсиль кашлянула: что на это скажешь?
– Кабы помирилась со своей подругой, она бы тебе не один умный совет дала. Глядишь, и не влезла бы туда, куда не стоило.
Очередной намёк на сообразительность Мариэль разозлил. Даже посторонний человек смеет указывать на глупость Люсиль!
– Если бы подруга не притворялась передо мной парнем, возможно, я бы и простила её!
Хранительница хмыкнула. Подумала, прежде чем спокойно ответить на претензию:
– У всего есть своя цена. И тебе об этом хорошо известно.
Молитва сирры Камиллы, по-видимому, планировалась быть долгой: обычно она больше пяти минут под Ирминсулем не проводила. Люсиль вздохнула: крайне неловко было стоять рядом с насмешливой Хранительницей. Вообще все, кто с помощью иронии подтрунивал над другими, казался Люсиль опасным или самодовольным. Арман, правда, шутил по-доброму. Антуан – по-глупому. Рене, если и шутил, то только над собой – такова была Мари до отравлением шархальей тьмой, таков был и её образчик благородного лумера...
Девушка взглянула на женщину, нет, кажется, та не собиралась издеваться...